Энн Райс 
Врата в рай

Мулен Руж – 

«Врата в рай / Энн Райс»: Эксмо; Москва; 2011
ISBN 978-5-699-50099-4
Аннотация

Рай — остров в Карибском море, где никогда не гаснут огни и не иссякает поток шампанского. Клуб — элитная организация, где избранные могут удовлетворить свои самые изысканные и извращенные эротические фантазии. В раю имеют право находиться только члены Клуба и их абсолютно обнаженные рабы, имя и номер которых выгравированы на тонком золотом браслете.
Этот роман — история раба и его госпожи, повествование о пути из рая плотского, земного, в рай настоящей любви.
Роман был экранизирован в Голливуде режиссером Гарри Маршаллом, незадолго до этого подарившим зрителям культовый фильм о любви «Красотка».
Впервые на русском языке!

Энн Райс
Врата в рай

Посвящается Стэну

1. 
Лиза 

Меня зовут Лиза.
Мой рост пять футов девять дюймов. У меня длинные темно-каштановые волосы. Время от времени я люблю носить кожаные вещи и высокие сапоги, а еще обожаю кружево, особенно если удается отыскать мое любимое: замысловатое, старомодное и обязательно белоснежное. У меня очень светлая кожа, к которой прекрасно пристает загар, большая грудь и длинные ноги. Меня вряд ли можно назвать красивой, да я никогда таковой и не была, но я твердо знаю, что я красавица. Если бы это было не так, то вряд ли мне удалось бы получить место инструктора в Клубе.
Настоящая основа красоты — это хорошее телосложение и большие глаза, густые волосы и пышные формы, а еще умение придать лицу сладкое, можно даже сказать, доброе выражение, хотя, честно говоря, стоит мне открыть рот, как рабы — независимо от их пола — начинают дрожать от страха.
В Клубе меня называют Перфекционисткой, а это самый настоящий комплимент для такого заведения, как Клуб, где все совершенно, каждый выкладывается по полной  и подобная отдача является частью системы предоставления наслаждения.
Я работаю в Клубе с самого первого дня его основания. Я была одним из создателей Клуба, вырабатывала принципы его деятельности, принимала первых членов и первых рабов. Я определяла правила и устанавливала границы дозволенного. Именно я придумала и разработала большую часть используемых инструментов для получения удовольствия. Я даже спроектировала некоторые бунгало и сады, бассейн для плавания по утрам и фонтаны. Я собственноручно оформила больше дюжины номеров. И многочисленные подражатели вызывают у меня лишь ироническую улыбку. У Клуба нет и не может быть конкурентов.
Мой Клуб именно такой, какой есть, поскольку верит в себя. И отсюда — его блеск и вызываемый им трепет.
Это рассказ о том, что однажды произошло в моем Клубе.
Большая часть событий имела место даже не там, а в Новом Орлеане и его пригородах. А еще в Далласе. Хотя на самом деле, какое это имеет значение!
История эта началась в Клубе, и неважно, где она развивалась дальше, история эта о Клубе.
Добро пожаловать в Клуб!

2. 
Лиза. Новый сезон 

Мы ждали разрешения на посадку, и огромный самолет медленно кружил над островом, следуя туристическому маршруту, как я это называю, так как с высоты все было видно как на ладони: белоснежные берега, бухты и обширные владения самого Клуба — высокие каменные стены, тенистые сады и вообще весь комплекс зданий под черепичной крышей, полускрытых мимозой и живучкой. А еще заросли белых и розовых рододендронов, апельсиновые рощи, маковые поля и темно-зеленые лужайки.
Ворота в Клуб расположены прямо в гавани, там же, внизу, летное поле и вертолетная стоянка. Открывался новый сезон, и прибывали все новые и новые гости.
На летном поле поблескивали серебром частные самолеты, а на бирюзовых прибрежных водах покачивались на якоре полдюжины белоснежных яхт.
«Элизиум» уже был в гавани и издалека, застывший в потоках света, казался совсем игрушечным. И никто даже не догадывался, что на судне было не меньше тридцати рабов, которые, затаив дыхание, ждали, когда их обнаженных, проведут по палубе, а затем высадят на берег.

По вполне понятным причинам, во время плавания рабы были одетыми. Но как только яхта подплывала к острову, рабов раздевали догола и лишь потом им разрешали сойти на берег. Обнаженными и покорными рабов вводили в ворота Клуба, а все их пожитки, аккуратно пронумерованные, хранили в огромном подвале до момента окончания контракта.
У каждого раба на правом запястье красовался тонкий золотой браслет с искусно выгравированным именем и идентификационным номером, хотя первые несколько дней имена наносились жирным фломастером прямо на трепещущую обнаженную плоть.
Самолет слегка нырнул вниз, все ближе и ближе к земле. Я была рада, что этот маленький спектакль еще не начался.
У меня оставалось немного свободного времени, и я могла часок спокойно посидеть в тишине своей комнаты, потягивая бомбейский джин со льдом.
Я снова села, чувствуя, как по всему телу медленно разливается приятное тепло — тепло возбуждения, шедшего изнутри и, казалось, обволакивающего меня целиком.
В первые мгновения рабы всегда так восхитительно взволнованны. Необыкновенное чувство. И это только начало. Клуб подготовил им еще массу незабываемых ощущений.
И сейчас мне, как никогда, не терпелось вернуться назад.

По какой-то непонятной причине каникулы доставляли мне все меньше радости. Время, проведенное во внешнем мире, за стенами Клуба, почему-то казалось каким-то нереальным, а несколько дней с родными в Беркли обернулись сплошным мучением, так как мне постоянно приходилось уходить от ответов на осточертевшие вопросы: где я жила и что делала большую часть года?
«Ради всего святого, неужто это такая страшная тайна?! Куда ты едешь?»
Иногда за столом я даже не слышала, что там говорит отец, лишь видела, как шевелятся его губы, а когда он задавал мне вопрос, приходилось срочно что-то придумывать насчет головной боли или плохого самочувствия, так как я, естественно, теряла нить разговора.
И самое странное, что лучшее время для меня было то, которое я так ненавидела в детстве: когда мы вдвоем прогуливались ранним вечером вокруг дома, отец молился про себя, перебирая четки, и никто из нас не произносил ни слова, а кругом было тихо-тихо — только звуки засыпающих холмов вокруг нас. И сейчас во время этих прогулок я вовсе не чувствовала себя несчастной, как когда-то в детстве, — наоборот, мне было очень спокойно — так как отец был спокоен — и почему-то немного грустно.
Как-то вечером мы с сестрой отправились в Сан-Франциско, решив поужинать на берегу в уютном маленьком ресторанчике «Сен-Пьер». В баре я заметила привлекательного молодого человека, с виду типичного преуспевающего юриста, который пожирал меня глазами. Молодой человек был одет в белый свитер грубой вязки, серый пиджак «в елочку». У него были коротко стриженные, стильно взъерошенные волосы и чудесная улыбка. Именно тот тип мужчин, которых я всегда избегала, пусть даже у них был красивый рот и умное лицо.
— Не поворачивайся. Но он, похоже, тебя прямо-таки съесть готов, — бросила мне сестра.
И у меня вдруг возникло непреодолимое желание подняться, подойти к барной стойке и заговорить с ним, а потом отдать сестре ключи от машины и сказать ей, что, дескать, увидимся завтра. А почему бы и нет? Просто взять и заговорить с ним. Тем более что он здесь с приятелем и пришел явно не на свидание.
Интересно, и на что это было бы похоже — «ванильный секс», или как там его называют, в номере маленькой гостиницы на океанском берегу с этим восхитительным цветущим Мистером Суженым, который даже представить себе не мог, что спит с Мисс Кружева-и-Кожа из самого роскошного секс-клуба в мире. А может, мы отправимся к нему на квартиру, уютное гнездышко с видом на залив, все в дереве и зеркалах. Он поставит Майлса Дейвиса, и мы будем готовить китайскую еду в воке.
«Да, Лиза, похоже, у тебя не все в порядке с головой. Твой бизнес — это фантазии. Но фантазии совсем иного рода».
Пора срочно уезжать из Калифорнии.

Однако обычные отвлекающие средства на сей раз на меня не слишком-то подействовали, хотя я прочесала Родео-драйв в поисках гардероба, провела совершенно головокружительный день в универмаге «Саковиц» в Далласе, съездила в Нью-Йорк, специально чтобы сходить на «Кошек» и «Мой единственный», а еще посмотреть пару бродвейских шоу, которые оказались просто великолепными. Я обегала множество музеев, два раза была в Метрополитен, старалась не пропустить ни одного балета, накупила кучу книг и дисков с фильмами, чтобы хватило на ближайшие двенадцать месяцев. По идее, все это должно было меня развлекать. Я то и дело вспоминала, что чувствовала когда-то. Когда мне так хотелось купить все эти покрытые золотом помады в аптеке «У Билла» на Шаттук-авеню, а в кармане был всего лишь четвертак на упаковку жвачки. Но теперь возможность тратить деньги сколько душе угодно, меня не особо волновала. В результате я даже почувствовала себя вконец измученной.
За исключением редких моментов, когда сердце щемило и замирало под звуки той волшебной музыки в Нью-Йорке, так что я забывала обо всем, внутренний голос непрестанно твердил мне: «Возвращайся домой, возвращайся в Клуб. Так как если ты не сделаешь этого сейчас, то уже не сделаешь никогда. Все, что ты видишь перед собой, нереально».
Странное чувство. Ощущение абсурдности, по определению французских философов, выбивало меня из колеи, и у меня даже возникало такое ощущение, что мне ее хватает воздуха.
Раньше я смертельно нуждалась в кратковременном отпуске: мне просто необходимо было пройтись по обычным улицам. Но тогда откуда это беспокойство, это нетерпение, это чувство опасности, нависшей над теми, кого я любила?
И вот мои затянувшиеся каникулы подошли к концу. Я сидела в своем номере в гостинице «Адольфус» в Далласе и снова и снова смотрела диск с фильмом режиссера Роберта Дюваля «Анжело, любовь моя».
Фильм был о нью-йоркских цыганах. Анжело — это озорной черноглазый паренек лет восьми, настоящее дитя улицы, смышленый и чудесный. И это был его фильм — его и его семьи, поскольку Дюваль дал им возможность говорить совсем как в жизни. И все было так реально — даже более чем: их жизнь в одном цыганском сообществе. Аутсайдеры в центре людского круговорота большого города.
Но все равно было чистым безумием сидеть в темном номере даллаского отеля и семь раз подряд смотреть один и тот же фильм, словно его реализм был для меня чем-то экзотическим, следить за тем, как этот колючий черноволосый мальчуган высвистывает свою хорошенькую подружку, или, наоборот, посылает ее куда подальше, или проникает в гримерку девчушки, исполняющей песни в стиле кантри, и флиртует с ней, и вообще наблюдать за тем, как он идет по жизни с широко открытыми глазами — этот бесстрашный мальчик с золотым сердцем.
Я не переставала спрашивать себя: что же все это значит? Почему этот фильм заставляет меня плакать?
Может, потому что мы все аутсайдеры, мы все прокладываем свой нелегкий путь через дикость нормальности, которая, в сущности, всего лишь миф. Возможно, даже Мистер Суженый из бара «Сен-Пьер» в Сан-Франциско — тоже своего рода аутсайдер (молодой юрист, пишущий стихи), и его вовсе не шокировало бы, если бы я на следующее утро за кофе с круассанами небрежно бросила бы: «И как ты думаешь, чем я зарабатываю себе на жизнь? Нет, на самом деле это не просто профессия, это очень серьезно, это… моя жизнь».
Это просто сумасшествие. Пить белое вино, смотреть фильм про цыган и выключать свет, чтобы полюбоваться на ночной Даллас: все эти сверкающие башни поднимающиеся, точно лестницы в небо.
Я живу в Раю для Аутсайдеров. И это правда. Там, где удовлетворяются все твои самые потаенные желания, там, где ты никогда не бываешь один, и там, где ты всегда в безопасности. И это Клуб, где я прожила всю свою сознательную жизнь.
Мне просто срочно надо вернуться туда. И все дела.

И вот мы опять кружим над Эдемом, и у меня есть прекрасная возможность приглядеться к вновь прибывшим рабам.
Мне уже не терпелось на них взглянуть, проверить, а вдруг на сей раз будет что-то необычное, что-то особенное. Ах, я все же романтична до глупости!

Но действительно, из года в год рабы меняются, и вновь прибывшие чуть умнее, чуть интереснее, чуть таинственнее предыдущих. Чем популярнее становится наш Клуб, тем больше открывается похожих клубов, а потому предыстория приезжающих рабов становится гораздо разнообразнее. И ты никогда не знаешь, что тебя ждет, какую форму обретет эта новая плоть, какую загадку таит она в себе.
Всего три дня назад состоялся один из трех важнейших аукционов, которые вообще стоит посещать. И я знала, что мы выложили кучу денег, подписав два годовых контракта на тридцать мужчин и женщин, просто-таки восхитительных экземпляров, с прекрасными характеристиками от лучших домов Америки и других стран.
Раба не выставляют ни на одном из этих аукционов, пока он или она не пройдет предварительной подготовки и строгой проверки. Время от времени мы получали рабов из других источников: непокорных или неуравновешенных. То были молодые мужчины и женщины, которых игры с ремнями и хлыстами случайно привели именно сюда. И мы очень быстро давали расчет таким рабам. Хотя, конечно, кто же любит терять деньги! Но это не вина раба.
И все же, как ни странно, уже год спустя многих из них выставляют на самых дорогих аукционах. И если мы вдруг снова их хватали — а мы это делали, когда они были достаточно красивы и выносливы, — они говорили нам, что с первой же минуты освобождения не переставали мечтать о Клубе. Но тут следует добавить, что таких ошибок на больших аукционах, как правило, не происходит.
В течение двух дней до начала торгов рабов осматривает экспертная комиссия. Рабы должны продемонстрировать полную покорность, живость ума и гибкость. И все их документы тщательно проверяются и перепроверяются. Рабов оценивают на выносливость, темперамент, классифицируют в соответствии с необходимыми физическими стандартами, так что при желании можно сделать вполне удачную покупку, руководствуясь только каталогом и фотографиями.
И конечно же, мы снова самостоятельно производим все оценки, руководствуясь нашими собственными критериями и стандартами. И это означает, что именно на этих аукционах можно сделать перво классную покупку.
Только самые отборные экземпляры попадают в зал для предварительного просмотра. Их выставляют на освещенном подиуме, чтобы тысячи рук могли их пощупать, а тысячи глаз на них полюбоваться.
Когда-то, в самом начале, я лично посещала все важнейшие аукционы.
Причем дело было даже не в удовольствии получать именно то, что я ожидала от этих неоперившихся птенчиков — и не важно, какую предварительную подготовку они прошли, для меня они были и будут сырым материалом, пока мы лично их не натренируем, — волнующей была сама обстановка аукциона.
Более того, как бы ни был хорошо подготовлен раб, аукцион — всегда стресс для него или для нее. Это и дрожащие руки, и потоки слез, и пугающее одиночество обнаженного раба, поставленного на профессионально освещенный подиум, и восхитительные напряжение и страдание, изысканно представленные как произведение искусства. И все это поставлено ничуть не хуже, чем любое представление нашего Клуба, которое я так тщательно разрабатывала.
Ты часами фланируешь по огромному, устланному коврами залу для предварительного осмотра. Ты просто приглядываешься. Стены обычно окрашены в жизнерадостные тона: алый или синий, как яйца дрозда. Освещение всегда превосходно, так же как и шампанское. И никакой отвлекающей музыки — только биение твоего сердца.
При осмотре ты можешь потрогать и пощупать кандидата, задать вопросы тем, у кого так безжалостно вынули кляп изо рта. (Мы называем это голосовой подготовкой. Это означает умение никогда не разговаривать, пока к тебе не обратятся, умение скрывать свои предпочтения и желания.) Иногда другие инструкторы привлекают твое внимание к великолепному экземпляру, приобрести который сами инструкторы, похоже, не могут себе позволить. То и дело ты видишь скопление покупателей вокруг экземпляра редкой красоты. Тогда его или ее заставляют принимать множество откровенных поз и выполнять множество различных команд.
Я никогда не давала себе труда собственноручно стегать раба или надевать на него сбрую на предварительном просмотре. Найдется масса других желающих, так что тебе остается только ждать и смотреть. И несколько ударов по подставке аукциониста могли сказать тебе все, что требуется.
И ты можешь получить массу бесплатной информации: на теле этого раба сразу же выступают рубцы и ты никогда не оправдаешь своих затрат, а вот у этого кожа мягкая, как у котенка, но очень упругая, или такие маленькие груди — именно то, что надо.
Подобные аукционы — прекрасная школа, если, конечно, ты сможешь воздержаться от шампанского. Но лучшие инструкторы никогда не раскрывают ни себя, ни истинных достоинств осматриваемых ими бедных дрожащих жертв. Хороший инструктор может сразу узнать все, что ему нужно, просто незаметно подойдя к рабу и неожиданно положив ему руку сзади на шею.
А как интересно наблюдать за другими инструкторами, которые прибыли сюда со всего мира. Настоящие небожители, которые выплывают из выстроившихся перед входом черных лимузинов. Здесь можно увидеть все новинки для приверженцев высокой моды нарочито небрежного стиля: потертую одежду из джинсы, и тончайшие рубашки с глубоким вырезом из индийского хлопка, и шелковую блузку без рукавов, которая, казалось, вот-вот соскользнет вниз. Взъерошенные волосы и острые, как кинжал, ногти. На фоне любителей экстравагантных нарядов особенно выделяются аристократы в черных костюмах-тройких, в очках в серебряной оправе и с короткой стрижкой, волосок к волоску. Смешение разных языков, хотя в качестве международного выбран английский. И специфический налет разных национальностей, ощущаемый в атмосфере, единственной постоянной величиной в которой является командный  дух. Этот командный дух, аура власти, кроется даже за самой невинной внешностью.
В любом месте я с первого взгляда узнаю инструкторов. Начиная с грязных крошечных палаток в Долине царей в Луксоре и кончая открытой террасой гранд-отеля «Олаффсон» в Порт-о-Пренсе. Для этого существуют верные подсказки типа широких кожаных ремешков для часов и туфель на высоких каблуках, которые в обычных магазинах найти невозможно. А еще манера раздевать взглядом любого привлекательного представителя мужского или женского пола.
Став инструктором, ты смотришь на каждого как на потенциального раба. И вокруг тебя царит такая атмосфера обостренной чувственности, от которой просто невозможно избавиться. Обнаженные женские коленки, особенно эта ямочка сзади; крошечная складочка там, где обнаженная рука прижимается к телу; рубашка, натянувшаяся на мускулистой груди, когда мужчина кладет руку в карман; движение бедер официанта, наклонившегося поднять с пола салфетку, — ты замечаешь это везде, куда бы ни пошел, ощущая при этом постоянное легкое возбуждение. Весь этот мир — клуб наслаждений.
И особенно приятно видеть на аукционах очень богатых людей, которые могут себе позволить содержать инструкторов в своих особняках или загородных домах и которым позволено приобретать на аукционах рабов для собственных нужд. Они, как правило, просто потрясающие, эти частные владельцы, и представляют собой весьма любопытное зрелище.
Помню, в какой-то год был там красивый восемнадцатилетний парень в сопровождении двух телохранителей. Он со всей серьезностью изучал каталог и высматривал сквозь солнцезащитные очки с фиолетовыми стеклами потенциальных жертв, к которым потом специально подходил, чтобы ущипнуть. Парень был одет во все черное, за исключением серо-сизых перчаток, которых он никогда не снимал. Я даже чувствовала прикосновение этих рук в перчатках, когда он щипал одного из рабов. Куда бы он ни шел, телохранители всегда были рядом, так же как и один из инструкторов, причем самый лучший. Его отец много лет содержал инструктора и двух рабов, а теперь настало время вступить в игру и сыну. Он остановил свой выбор на очень крепком мальчике и хорошенькой девочке.

Как вы, конечно, понимаете, говоря «мальчик» или «девочка», я вовсе не имею в виду детей. По вполне понятным причинам Клуб и респектабельные аукционные дома не занимаются детьми. Для этого есть частные инструкторы. И когда к нам все же попадают подростки — обманным путем или по подложным документам, — мы сразу же отправляем их назад.
Под понятием «мальчик» и «девочка» я подразумеваю рабов, которые независимо от возраста выглядят очень молодо и ведут себя соответственно. Попадаются даже тридцатилетние рабы, которые подходят под это определение. И наоборот, иногда совсем молодые люди, не старше двадцати, даже находясь в рабстве, умудряются сохранять серьезное выражение униженного достоинства, что сразу же прибавляет им лет десять.
Во всяком случае, восемнадцатилетний хозяин приобрел тогда очень юных и мускулистых рабов и даже перебил цену Клуба на торгах за девочку. Она была из тех загорелых белокурых созданий, которые не уронят ни слезинки, как бы сильно их ни наказывали, что необычайно распаляет их хозяина. Мне ужасно хотелось ее купить, и я даже немного расстроилась, увидев, что девчушку уже связали и отослали. За всей этой процедурой внимательно наблюдал молодой хозяин, и я впервые увидела улыбку на его губах.
И все же я всегда беспокоюсь за тех рабов, которые поступают к индивидуальным владельцам. И дело даже не в том, что эти владельцы могут иметь недостаточно хорошую репутацию. Чтобы купить раба через аукционный дом или через известного частного инструктора, необходимо обладать безупречной репутацией, а еще вышколенной обслугой и надежным домом, соответствующим всем требованиям безопасности. Я просто хочу сказать, что очень страшно оказаться в компании одного-двух рабов в огромном поместье.
Я это хорошо знаю, так как сама оказалась в таком положении, когда мне было восемнадцать. И здесь уже неважно, насколько красив (красива) хозяин (или хозяйка), неважно, как часто устраивают званые вечера или проводят другие развлекательные мероприятия, неважно, насколько энергичны и хороши инструкторы, — нет, все равно ты нередко остаешься наедине со своими мыслями.
В первый момент Клуб пугает рабов. Можно сказать, повергает их в ужас. Но на самом деле Клуб — это гигантская колыбель. Это огромное сообщество, где ты никогда не будешь одинок и где всегда ярко горят огни. Тебе никогда не причинят боль, тебя никогда не обидят. В Клубе никогда не бывает несчастных случаев.
Но, как я уже говорила, я теперь не хожу на аукционы, причем довольно давно.
У меня слишком много других обязанностей: руководить изданием нашей скромной газеты и пополнять запасы сувениров и приобретать всевозможные новинки для нашего клубного магазина.
Белые кожаные трости для наказаний, ремни, сапоги, повязки для глаз, даже кофейные кружки с эмблемой Клуба — нам постоянно их не хватает. И все эти предметы потом не валяются ненужным хламом где-нибудь в спальне в Штатах. Нет, они пользуются огромным спросом в Сан-Франциско и Нью-Йорке, так же как и выпуски нашей газеты, причем продают их в четыре раза дороже первоначальной цены. Таким образом, мы получаем дополнительную известность и через распространение вещей. Еще одна причина продавать только первоклассный товар.
А еще я должна сопровождать гостей, впервые приезжающих в наш Клуб, и персонально представлять им обнаженных рабов. Но моя основная работа — обучение рабов теории и практике, а также их постоянное совершенствование.
Хороший раб — это не просто сексапильное существо, готовое удовлетворить в постели любое ваше желание. Хороший раб может вас выкупать, сделать вам массаж, поговорить с вами, если вы того пожелаете, поплавать с вами, потанцевать, смешать вам напитки, покормить вас с ложечки. Просто наберите нужный номер — и вам пришлют специально обученного раба, даже готового мастерски играть роль вашего хозяина или хозяйки, если вы того захотите.

Нет, мне уже некогда посещать аукционы.
И кроме того, так интересно ждать прибытия новой партии рабов и потом выбирать именно того, кого хочется тренировать.
На крупных аукционах мы всегда покупаем много рабов, не меньше тридцати зараз, и я еще ни разу не была разочарована. И вот уже в течение двух лет я имею приоритетное право выбора. Это значит, что я могу раньше всех остальных инструкторов выбрать именно того раба, с кем хочу заниматься лично.

Самолет, казалось, кружил над островом целый час. И я начинала все больше и больше волноваться. Это чем-то напоминало экзистенциалистскую пьесу. Вот мой мир — там внизу, а я никак не могу туда попасть. Может, я все это себе навыдумывала?! Но какого черта? Почему мы не приземляемся? Я больше не желала вспоминать о призрачном Мистере Суженом из Сан-Франциско или о десятке других чисто выбритых лиц, которых видела в Далласе или Нью-Йорке. (Интересно, он действительно собирался подойти к нашему столику в «Сен-Пьер» или это фантазии моей сестры?) Я не желала думать о «нормальной жизни» и о всех мелких раздражающих моментах во время отпуска.
Но пока мы продолжали болтаться в воздухе, я все еще находилась в плену невидимых сетей. Я никак не могла забыть шум большого города, бесконечные разговоры или часы, проведенные с сестрами в Калифорнии, и их бесконечные жалобы по поводу карьеры, любовников, дорогих психиатров, «групп повышения самосознания». Все эти выражения тепа «уровни осведомленности» и «свобода духа».
До сих пор помню неодобрительное выражение на лице моей матери, составляющей список приглашенных на завтрак для прихожан со словами: «Все, что людям нужно, так это исповедоваться», и здесь не надо быть психиатром, чтобы прочитать на этом усталом лице и в маленьких черных глазках всю гамму раздирающих ее чувств: истовость настоящей католички и какую-то непрошибаемую невинность.
Я еще никогда не была так близка к тому, чтобы рассказать им всю правду об этом «специальном спа», которое непременно упоминалось в колонке светских сплетен, об этом скандально известном Клубе, о котором они читали в «Эсквайре» и «Плейбое»: «Угадайте, кто все это создал? Угадайте, как мы повышаем уровень осведомленности у себя в Клубе?»
Господи, как грустно! Барьеры, которые невозможно преодолеть.
Когда ты говоришь людям правду о вещах, которых они не могут понять или принять, ты только делаешь им больно. Могу представить себе лицо моего отца! (А дальше — немая сцена.) И могу представить себе взволнованного Мистера Суженого, который в спешке расплачивается за кофе с круассанами в обеденном зале гостиницы на побережье! («Ну, думаю, будет лучше, если я отвезу тебя в Сан-Франциско прямо сейчас».) Нет, представить такое невозможно. Лучше и не пытаться.
Нет, лучше лгать, и лгать с умом, как учил Хемингуэй. Сказать правду было бы так же глупо, как начать вещать в переполненном лифте: «Послушайте, мы все смертны, мы все непременно умрем, нас закопают в землю, где мы и сгнием. Поэтому, когда мы выйдем из лифта…» И какого черта это нужно?!
Я почти дома, почти в порядке. Теперь мы пересекали остров, и солнце взорвалось, отразившись от поверхности полдюжины бассейнов, заиграло на стеклах мансардных окон главного здания. И все в этом зеленом раю там, внизу, находилось в движении: толпы на крикетной лужайке и обеденной террасе, крошечные фигурки, бегущие по тропе рядом со своими сидящими на лошади хозяевами. Наконец пилот объявил, что идет на посадку: деликатное напоминание о необходимости пристегнуть ремни. «Мы снижаемся, Лиза».
Я вдруг почувствовала, что атмосфера в маленьком салоне самолета стала чуть-чуть другой. Я закрыла глаза и попыталась на секунду мысленно увидеть примерно тридцать «отличных» рабов, настолько идеальных, что мне будет нелегко сделать свой выбор.
«Ну дайте же мне хоть одного необычного раба, — думала я, — кого-то по-настоящему интересного».
И вдруг я почувствовала, что вот-вот расплачусь. И что-то словно взорвалось у меня в голове. Маленький взрыв, как при замедленной съемке. А затем только обрывки мыслей и фантазий, совсем как отрывки снов на следующее утро. Но что это было? Этого я так и не узнала: уж слишком быстро все произошло.
Образ распластанного человеческого существа, препарированного, но не в прямом смысле этого слова. Существо, лежащее обнаженным для выполнения какого-то изощренного садомазохистского ритуала. И вот ты протягиваешь руку и трогаешь бьющееся человеческое сердце, что само по себе уже чудо, так как, по правде говоря, ты еще ни разу в жизни не видела бьющегося человеческого сердца, и, только дотронувшись до него, понимаешь, что это не миф.
Да, не самое лучшее психическое состояние. И не самая приятная мысль.
Я слышала, как бьется мое сердце. Я чувствую биение сотен и сотен других сердец. И не важно, насколько хороши рабы, не важно, насколько они изысканны: через пару часов все опять будет как было. Может, именно поэтому я так хочу вернуться сюда? Похоже, это именно то, чего мне хочется.

3. 
Эллиот. Дорога туда 

Мне велели взять с собой любую одежду, которая может понадобиться, когда придет время уезжать. Но откуда мне знать, что может понадобиться, когда придет время уезжать? Я подписал с Клубом контракт на два года и еще не думал о том, когда уеду оттуда. Я думал о том, когда же наконец приеду туда.
Итак, я довольно быстро набил пару чемоданов и надел «одноразовую» одежду, которую мне велели приготовить для путешествия. А еще прихватил дорожную сумку с тем, что может пригодиться в дороге.
И в самый последний момент я запихнул в чемодан смокинг, решив: какого черта, а вдруг когда все закончится, я махну в Монте-Карло и просажу там до последнего цента все, что заработал за два года. Самое лучшее применение этим ста штукам! Я просто хочу сказать, что это даже смешно — получать от них плату. Будь моя воля, я сам им заплатил бы.
А еще я положил в сумку свою новую книгу — сам не знаю зачем. До тех пор пока войны на Ближнем Востоке будут продолжаться, книга моя, похоже, в каких-то магазинах будет продаваться. Фотоальбомы так просто с прилавков не уходят, хотя, может, и нет.
Я подумал, что непременно захочу на нее взглянуть сразу, как покину Клуб, а может, и пролистать прямо на борту самолета. Наверное, это действительно важно — напомнить себе, кем я был до того. Но останутся ли у меня к тому времени основания считать себя хорошим фотографом? Может, через два года я буду считать, что все это макулатура.
Что касается Сальвадора — книги, которую я не успел закончить, да так и оставил, — жаль, конечно, но теперь уже слишком поздно.
Все, что сейчас меня волновало в этом контексте, — необходимость избавиться от жуткого чувства, что я должен  был умереть по вине какого-то придурка. Это чувство было своего рода чудом. И с этим чудом в душе я жил, дышал и ходил.

Мой последний вечер был каким-то странным. Ожидание меня утомило и окончательно лишило сил. С тех пор как я подписал контракт, мне ничего не оставалось, как сидеть и ждать, отказываясь от работы для «Тайм», за которую когда-то охотно брался, и сторонясь всех, кого знал. И вот наконец долгожданный звонок.
Все тот же мягкий, интеллигентный голос. Американский «джентльмен» или просто американец, работающий под английское джентльмена, но без британских модуляций, что-то типа того.
Я запер дом в Беркли и отправился в ресторан «У Макса» на Опера-плаза, чтобы пропустить стаканчик. Как приятно наблюдать за толпой, снующей в неоновом свете мимо огромных стекол в медных переплетах. На Опeра-плаза можно встретить самых шикарных женщин Сан-Франциско. Они обычно сидят в итальянском ресторанчике «Модесто Ланцони» или «У Макса». Сильно накрашенные дамы, с хорошо уложенными волосами и в платьях от-кутюр. Всегда приятно на них посмотреть.
А еще там есть большой книжный магазин, вполне оправдывающий свое название «Хорошо освещенное, чистое место», где я могу купить себе в дорогу полдюжины детективов Сименона, а еще Росса Макдональда и Ле Каре — первоклассное чтиво для эскейписта, которое помогало мне отвлечься, когда я сидел в три часа утра в своем номере отеля в Дамаске, на который сыпались бомбы.
Я чуть было не позвонил домой, чтобы еще раз попрощаться, но потом передумал, взял такси и поехал в одно место на берегу.
С виду это был заброшенный склад, но, когда такси отъехало, появился хорошо одетый мужчина, один из тех неприметных парней, которых днем можно встретить в финансовом районе города: серый костюм, теплое рукопожатие.
— Вы, должно быть, Эллиот Слейтер, — сказал он и провел меня на пирс.
Там была пришвартовала красивая яхта, своей неподвижностью напоминавшая белый корабль-призрак. Только цепочка огней — как отражение в черной воде. По трапу я поднялся один.
Появился другой мужчина, гораздо интереснее первого: молодой, практически моих лет, очень загорелый, с растрепанными светлыми волосами, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он улыбнулся, продемонстрировав набор безупречных зубов, проводил меня в каюту и забрал чемоданы.
— Вам это не понадобится в течение двух лет. Может быть, вам что-то нужно для путешествия. Мы потом положим обратно все, что будет при вас в каюте: ваш бумажник, паспорт, наручные часы, словом, все, что вы оставите.
Я был слегка ошарашен. Мы стояли в проходе практически вплотную, и я понял, что он знает, кто я и куда меня везут. Этот парень был явно не из обслуживающего персонала.
— Ни о чем не беспокойтесь, — произнес он.
Он стоял прямо под лучом света, и я увидел веснушки у него на носу и выгоревшие пряди в волосах. Парень достал из кармана золотую цепочку, на которой была пластинка с именем.
— Дайте вашу правую руку, — попросил он и стал застегивать на моей руке браслет; от прикосновения его пальцев у меня по коже побежали мурашки. — Еду вам будут подавать через это окошко. За все время путешествия вы никого не увидите и ни с кем не будете разговаривать. Но придет доктор. Он проведет окончательный осмотр. Дверь будет не заперта.
Парень открыл дверь каюты, залитой теплым янтарным светом. Меня поразила темная текстура дерева, покрытого блестящим лаком. Слова парня продолжали звенеть у меня в ушах: «До тех пор дверь будет не заперта». И ужасно раздражал тонкий браслет, словно налипшая паутина, которую невозможно стряхнуть. На пластинах я увидел свое имя, а под ним ряд каких-то цифр и букв. И мне опять стало не по себе.
Правда, каюта была что надо. Роскошные кожаные кресла, повсюду зеркала, большая кровать, вся в подушках, встроенный видеопроигрыватель, а под ним подборка DVD с фильмами, масса книг. Шерлок Холмс и эротическая классика: «История О», «Жюстина», «Претензии Спящей Красавицы», «Наказание Спящей Красавицы» и другие.
А еще там были кофемолка, стеклянная банка с кофе, холодильник, забитый бутылочками французской минералки и американской содовой, и запечатанные колоды карт с изящными рисунками на рубашках.
Я взял сборник рассказов о Шерлоке Холмсе в бумажной обложке. Но тут дверь неожиданно распахнулась, и кто-то вошел без стука в каюту, так что я даже подпрыгнул от неожиданности.
Судя по накрахмаленному белому халату, это, конечно, был доктор. Дружелюбно улыбнувшись, он поставил перед собой привычный черный саквояж. Если бы не халат и этот саквояж, я в жизни не догадался бы, что передо мной врач. Он был похож на хилого подростка, слегка прыщавого и бледного, с торчащими во все стороны, несмотря на короткую стрижку, волосами. Возможно, это был обыкновенный интерн после суточного дежурства. С вежливой, но деловитой улыбкой он достал стетоскоп и попросил меня снять рубашку. Потом он вынул из саквояжа бумажную папку, открыл ее и положил на кровать.
— Мистер Эллиот Слейтер, — произнес он, почесав затылок и пристально посмотрев на меня. Словно в подтверждение своих слов, он начал деловито простукивать мне грудь, продолжая задавать вопросы: — Двадцать девять лет? На здоровье не жалуетесь? Какие-нибудь проблемы есть? Врача посещаете регулярно? — Он снова заглянул в мое личное дело, пробежав глазами отчет о медицинском осмотре. — Да, конечно, вас уже проверяли, но мы хотим проверить еще раз.
Я молча кивнул.
— Похоже, вы за собой следите. Вы не курите. Это хорошо.
Конечно, заполняя медицинскую карту, мой лечащий врач не мог знать, для чего он это делает. «Пригоден для участия в долгосрочной программе с усиленными физическими нагрузками», — было накорябано на бланке его неразборчивым почерком.
Кажется, все в норме, господин Слейтер, — сказал доктор, убирая папку в саквояж. — Постарайтесь побольше спать, побольше есть и вообще получайте удовольствие от путешествия. Из иллюминаторов вы мало что сможете разглядеть. Они покрыты специальной пленкой, так что картинка получается размытой. И очень советуем вам во время поездки воздерживаться от половой стимуляции, — добавил он, посмотрев мне прямо в глаза. — Вы понимаете, что я имею в виду.
Его слова меня ошарашили, но я постарался это скрыть, а потому просто промолчал. Да, выходит, он все понял.
— По прибытии в Клуб вы должны находиться в состоянии сексуального возбуждения, — заметил он уже в дверях, причем таким тоном, словно советовал мне принять аспирин и позвонить через неделю. — Так вы сможете самым выгодным образом продемонстрировать свои достоинства. А теперь, господин Слейтер, я собираюсь запереть дверь. Она откроется автоматически только в том случае, если на судне возникнет чрезвычайная ситуация, причем спасательных средств здесь достаточно. Возможно, вы хотите задать последний вопрос?
— Хмм. Последний вопрос! — Внутри я прямо-таки задохнулся от смеха. Но ничего умного придумать так и не смог. Чувствовал только, как бешено стучит сердце. — Нет, спасибо, доктор, — наконец произнес я, посмотрев на врача. — Думаю, мы все обсудили. Конечно, не дрочить будет не так уж легко, но я никогда не хотел, чтобы у меня на ладонях выросли волосы.
Он отрывисто рассмеялся и, с трудом приняв серьезный вид, сказал:
— Получайте удовольствие, господин Слейтер! Дверь за ним захлопнулась, и я услышал, как щелкнул замок.
Я еще долго сидел на кровати, глядя на дверь и ощущая нарастающее возбуждение внизу живота, но решил попытаться играть по их правилам. Словно мне опять было двенадцать и я чувствовал себя виноватым, так как нарушил нормы поведения. И кроме того, я знал, что он прав. Гораздо лучше прибыть в Клуб в полной боевой готовности, чем с пустым баком.
И к тому же я прекрасно понимал, что они следят за мной через зеркало. Теперь я полностью их. Странно, что на браслете не написано слово «раб». Я ведь сам подписал все бумаги. Я взял с полки какую-то книгу… не эротического содержания и, удобно расположившись на подушках, начал читать.
Джеймс М. Кейн. Колоссальная вещь, но я уже читал. Я потянулся за Шерлоком Холмсом. Роскошное факсимильное издание оригинальной публикации в «Стрэнд магазин» с рисунками, сделанными пером. Давненько я такого не видел. Как приятно снова встретиться со стариной Холмсом, перечитывать прочитанное и полузабытое! Так называемое старое доброе невинное развлечение. Через какое-то время я отложил Холмса в сторону и занялся изучением содержимого полок в надежде найти сэра Ричарда Бартона или книгу Стэнли о поисках экспедиции Ливингстона. Но безуспешно. А ведь у меня был свой Бартон. Я уложил книгу в чемодан и благополучно о ней забыл. Первое напоминание о том, что я заключенный. Может, проверить, заперта ли дверь? Какого хрена! Надо немного вздремнуть.
Да, играть по правилам бывает нелегко.
Я принял душ, затем хорошенько отмокнул в ванной, сделал пару отжиманий, снова перечитал Джеймса М. Кейна: «Почтальон всегда звонит дважды», «Двойную страховку» и «Серенаду», а потом посмотрел все фильмы на дисках.
Там был один фильм, который действительно затронул меня за живое. Диск был совсем новенький, еще в коричневом почтовом конверте, и я взял его последним. Такая небольшая вещица о нью-йоркских цыганах под названием «Анжело, любовь моя». Жаль, что не выпустили пару сиквелов о тех же цыганах и о том же малыше Анжело!
И все же странно, как мог оказаться такой фильм среди собрания классических «черных фильмов» с Богартом и такого глянцевого отстоя, как «Танец-вспышка». Я пошарил в мусорном ведре и достал упаковку от диска. Он был отправлен экспресс-почтой из видеомагазина в Далласе за пару дней до нашего отъезда. Странно. Как будто кто-то посмотрел этот фильм, и он так понравился, что этот кто-то, поддавшись душевному порыву, распорядился положить диск во все каюты яхты. Интересно, а кто-нибудь еще на борту посмотрел этот фильм?
Сквозь толстую переборку в каюту не проникало ни единого звука.
Я выспался на славу. По правде говоря, в основном я только и делал, что спал. Интересно, а может, они специально подсылали в нашу еду какое-нибудь лекарство. Хотя непохоже, так как, проснувшись, я чувствовал себя отлично. Иногда я просыпался посреди ночи с мыслью о том, что же я наделал. Меня везли в этот таинственный клуб, где я должен был пробыть два года, и, как бы я ни умолял, мне не позволят улизнуть.
И это еще не все. Самое главное — это то, что ждет меня там. Я вспомнил, что твердил Мартин Халифакс, мой хозяин, мой инструктор, мой тайный сексуальный наставник. А он не уставал повторять: два года — слишком длинный срок.
«Эллиот, отправляйся на шесть месяцев, даже на год. Ты не представляешь себе, что такое Клуб. Тебя не лишали свободы больше чем на пару недель. И то были небольшие поместья. Клуб же — масштабное заведение. И речь идет о двух годах».
Но я даже слушать его не желал. Я повторял снова и снова, что хочу затеряться, что устал от двухнедельных путешествий и экзотических уик-эндов. Я хочу утонуть там, залечь на дно так, чтобы потерять счет времени, забыть о том часе, когда мой срок истечет.
— Ну послушай же, Мартин! — говорил я. — Ты же отослал все бумаги. И они проверили меня, приняли меня. Если бы я был не готов, стали бы они меня принимать?
— Да, ты действительно готов, — грустно ответил он. — Ты все выдержишь. Все, через что тебе придется там пройти. Но разве это то, чего ты действительно хочешь?
— Мартин, я хочу, как говорится, броситься головой в омут. Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

Я практически усвоил все правила и установки. За услуги мне заплатят сто штук. И на два года я стану их собственностью, и они смогут делать со мной, что пожелают. Если нам платят так щедро, то сколько же они берут с «гостей», с тех, что будут нами пользоваться?

И вот теперь я на борту яхты и все пути назад отрезаны. Я слышал шум волн, но не видел моря и даже не мог почувствовать его соленый запах.
Однако, по правде говоря, я просто не мог дождаться, когда попаду туда. Я хотел быть там прямо сейчас. Я вставал посреди ночи и трогал дверь, чтобы проверить, заперт ли замок. И я уже не мог контролировать растущее во мне желание, которое взрывалось в сумбуре моих сладостных и одновременно болезненных снов.
Потом, конечно, меня мучило раскаяние, но ошибка была только в одном: кончать вот так, как юный католик, испачкав простыню во время ночной эрекции. И еще я того думал о Мартине, о том, как началась эта «тайная жизнь», как любил говорить Мартин и как говорил себе я.

Я слышал столько разговоров о некоем Доме, что, не выдержав, в конце концов вынудил кого-то мне все объяснить. И было так трудно заставить себя набрать этот номер и вместе с тем так легко в результате оказаться одним прекрасным летним вечером, в девять часов, у этого внушительного викторианского особняка. Я свернул на дорожку, обсаженную высоченными эвкалиптами, оставив за спиной уличный шум, и подошел к кованым железным воротам. («Подойди к двери подвального этажа».)
Забудь о дешевых шлюхах в черных корсетах и сапогах на шпильках («Ты плохой мальчик? Ты хочешь, чтобы тебя хорошенько выпороли?») или о бандюганах с детскими личиками и грубыми голосами. Это будет эксклюзивный садомазохистский тур, в котором ты получишь все по максимуму.
А сначала вполне обычный разговор в огромной комнате с темными панелями, крошечные лампочки не ярче свечей, освещающие картины и гобелены на стене. Восточные ширмы, темно-красные с золотом тканые шторы. Полированные двери с зеркалами вместо стекол и большое удобное кожаное вольтеровское кресло, мои ноги на пуфе и неясная фигура мужчины за письменным столом.
Мартин, мой будущий любовник, мой наставник, мой лечащий врач, мой проводник по своей святая святых. Высокий, темноволосый, с молодым голосом, но уже с сединой на висках — типичный пятидесятилетний университетский профессор у себя дома. И одет соответственно: коричневый джемпер с вырезом, воротник рубашки расстегнут. А еще блестящие пытливые глаза. Глаза, всегда распахнутые навстречу чудесам. На волосатой руке поблескивают старомодные золотые часы.
— Тебе не мешает запах трубочного табака?
— Наоборот, мне нравится.
«Балканское собрание», прекрасный сорт.
Я нервничал, сидя на стуле, и обшаривал глазами стены: старинные пейзажи, покрытые кракелюрами, крошечные эмалевые статуэтки на комоде красного дерева. Другой мир. Охапка темно-красных цветов в оловянной вазе рядом с мраморными часами.
Бархатный ковер сливового цвета, какой можно увидеть только на мраморных лестницах очень старых отелей. Звуки, доносящиеся откуда-то сверху. Скрип половиц приглушенная музыка.
— А теперь, Эллиот, я хочу, чтобы ты со мной поговорил, — сказал он властно, словно все, что происходило сейчас в комнате, не было отрепетировано заранее. — Хочу, чтобы ты расслабился и вспомнил о всех своих фантазиях, которые тебя одолевали. Тебе нет нужды быть красноречивым. Мы сами умеем быть красноречивыми. В этом нам нет равных.
Он откинулся в кресле в густом облаке табачного дыма: глаза устремлены в потолок, брови, слегка тронутые сединой, нахмурены.
— А если тебе трудно описать мне свои фантазии, то, пожалуйста, можешь изложить все письменно. Я могу оставить тебя наедине с бумагой и карандашом. К твоим услугам даже пишущая машинка.
— Но я думал, что вы воплощаете в жизнь определенные вещи, что именно окружение, если можно так сказать, мир…
— Так оно и есть, Эллиот. Можешь не волноваться. Все под контролем. Под полным контролем. Как только ты войдешь в эту дверь. У нас тысяча идей, тысяча проверенных способов, как надо делать. Но сначала нам необходимо побеседовать. Поговорить о тебе, о силе твоего воображения. С этого и следует начинать. Как насчет сигареты, Эллиот?
Я ужасно нервничал, так как понял, что отступать некуда, колесо судьбы уже завертелось. Я чувствовал, что, как только подойду к двери, тотчас же сдамся: «Да, я виноват. Накажите меня».
И, сам того не ожидая, от волнения выпалил:
— Я хочу войти в эту дверь прямо сейчас.
— Всему свое время, — ответил он с легкой улыбкой.
Его взгляд вдруг смягчился, а изучающие меня глаза даже стали больше, нежнее. В них была уверенность человека, который знает о тебе все. Такой человек просто не способен обидеть. Лицо семейного врача, университетского профессора, понимающего и уважающего твою одержимость предметом, образцового отца…
— Видите ли, я не совсем тот тип, который вам нужен, — смущенно произнес я.
Боже, он был таким привлекательным! Его отличала некая элегантность, какой не обладают молодые мужчины, даже самые красивые.
— Я никогда не был особо прилежным учеником, — начал я. — В семье меня считали трудным ребенком. Я не был слишком послушным. Я почти подходил под характеристику настоящего мачо. И не подумайте, что я хвастаюсь. — Тут я неловко выпрямился в кресле и продолжил: — Я понимаю, что нелепо рисковать жизнью на скорости сто пятьдесят миль в час на трассе Лагуна-Сека, спускаться на лыжах с самых коварных склонов, какие только можно найти, взлетать на чертовом сверхлегком самолете так высоко, как тебе позволяет чайная чашка топлива…
Мартин кивком показал, чтобы я продолжал.
— Во всем этом есть что-то притягательное. В общем, глупость какая-то. Два года я работал фотографом. Но это в каком-то смысле та же рутина. Только опаснее и опаснее. Я попадал во все более неприятные положения. Можно даже сказать, неприличные. Последний раз я так вляпался в Сальвадоре, когда проигнорировал комендантский час, словно какой-нибудь богатенький сынок на каникулах…
Не хочу об этом говорить. Эти ужасные бесконечные секунды, когда впервые в жизни я слышал только тиканье наручных часов. Но не могу не вспоминать снова и снова о том, что чуть было не произошло: «Фотограф из "Тайм-Лайф" застрелен во время рейда эскадрона смерти в Сальвадоре». Конец Эллиоту Слейтеру, который вместо этого мог бы писать в Беркли великий американский роман или кататься на лыжах в Гштааде.
Эта новость не продержалась бы и двух дней.
— Но мужчины именно такого типа и приходят сюда, Эллиот, — спокойно ответил Мартин. — Мужчины, которые не подчиняются никому и ничему в этом мире. Мужчины, которые держат в руках власть и которым надоело запугивать остальных. Они приходят сюда, чтобы их вывернули наизнанку.
Похоже, я даже улыбнулся. Хорошее выражение — «вывернули наизнанку».
— Не старайся причесать свои фантазии. Эллиот. Просто поговори со мной. Ты замечательно выражаешь свои мысли. Большинство мужчин, которые сюда приходят, прекрасно излагают. У них живое и богатое воображение, хорошо развитые фантазии. Я не выслушиваю их фантазии, как врач. Для меня это просто истории. Как для литератора, если тебе будет угодно. Может быть, тебе не помешает немного выпить, чтобы было легче говорить? Виски или вино?
— Виски, — рассеянно ответил я, хотя напиваться не входило в мои планы. — В частности, у меня была одна такая фантазия, — сказал я, глядя, как он встает и идет к бару. — Она завладела мной, когда я был еще подростком.
— Расскажи мне.
— Боже, вы даже не представляете себе, как это было ужасно — эти фантазии! Я считал себя просто ненормальным, ведь все остальные, тащились от разворотов в «Плейбое» или от девчонок из группы поддержки на футбольном поле.
«Джонни Уокер. Блэк лейбл». Удачный выбор. Просто добавить немного льда. Даже запах и ощущения от толстого хрустального стекла в руке возымели действие.
— Люди, обсуждая свои фантазии, нередко говорят только о том, что допустимо, — заявил он, усаживаясь обратно за стол. Он не пил, только попыхивал трубкой. — Они говорят штампами, но вовсе не о том, что на самом деле себе представляют. Как думаешь, скольких твоих одноклассников обуревают аналогичные фантазии?
— Ну, обычно я представлял что-то из древнегреческой мифологии, — ответил я. — Мы все были юнцами, жившими в огромном греческом городе, и каждые несколько лет семерых из нас — ну, как в мифе о Тезее — отправляли в другой город в сексуальное рабство. — Я глотнул еще немного виски и продолжил: — Это был древний священный обычай. Но несмотря на всю почетность быть избранным, все мы немного страшились этого. Нас отводили в храм, и жрецы в своем напутствии говорили о необходимости подчиниться всему, что может произойти в том городе, а наши половые органы посвящаются богам. И так было из поколения в поколение, но мальчики постарше, которые уже через все это прошли, никогда не рассказывали нам, что нас ждет. Как только мы прибыли в другой город, с нас сняли одежды и выставили на продажу по наивысшей цене. Служить мы должны были несколько лет. Считалось, что мы приносили удачу купившим нас богатым людям, так как олицетворяли собой плодородие и мужскую силу, совсем как Приап в римском дворике, Герма на дверях в Греции.
Как странно и непривычно было рассказывать все это даже такому прекрасному слушателю, как он. И тем не менее он явно не выглядел шокированным.
— Хозяева нас холили и лелеяли. Но мы не были для них людьми. Мы были полностью подневольными, игрушками в их руках. — Тут я сделал еще глоток, подумав, что, может, это и к лучшему: дать выход всему, что накопилось. — Я хочу сказать, нас били, морили голодом и к нам применяли сексуальные пытки. А еще водили через весь город на забаву хозяину, заставляли стоять в воротах в состоянии полового возбуждения к вящему удовольствию прохожих. Примерно так. Мучить нас было своего рода религиозным обрядом, а нам надлежало скрывать наши страхи и чувство унижения.
«Неужели я все это сказал?»
— Убийственная фантазия, — вполне искренне произнес Мартин, задумчиво приподняв брови. — Все наилучшие составляющие. Ты не только получил «отпущение» и позволение получать удовольствие от перерождения, но и придал всему этому религиозную окраску. Прекрасно.
— Но послушайте, мой ум напоминает мне цирк, где одновременно идут представления на всех трех аренах, — покачал я головой и, не выдержав, рассмеялся.
— Что вполне типично для садомазохистов, — объяснил он. — Мы все немножко «цирковые животные».
— Но здесь должны быть рамки, — ответил я. — Очень четкие. Даже речи быть не может, чтобы делать это под давлением. И все же принуждение обязательно должно присутствовать.
Я поставил пустой стакан на стол, и мой собеседник тотчас же поднялся, чтобы наполнить его.
— Я просто хочу сказать, что в хорошей фантазии должны одновременно присутствовать и согласие, и принуждение, — объяснил я. — И должно быть унижение на фоне тяжелой внутренней борьбы, когда одна часть тебя хочет этого, а другая — нет. И тогда можешь принять полную деградацию и даже полюбить это чувство.
— Вот именно, — подтвердил Мартин.
— Мы были объектами презрения и одновременно преклонения. Мы были загадкой, нам никогда не дозволялось говорить, — продолжил я свой рассказ.
— Просто бесценно, — прошептал он.
Интересно, что же на самом деле он услышал за те долгие часы, что продолжалась наша беседа? Может быть, только одно: я такой же, как тысяча других мужчин, которые прошли через эти двери.
— А твой хозяин, мужчина, что покупает тебя в том греческом городе, — спросил он, — как он выглядит? Что ты к нему чувствуешь?
— Вы будете смеяться, но он влюбляется в меня, а я в него. Роман в оковах. Но в конце любовь торжествует.
Но Мартин не стал смеяться, а лишь понимающе улыбнулся и снова принялся попыхивать трубкой.
— Но, полюбив, он ведь не перестал наказывать или использовать тебя?
— Нет. Никогда. Для этого он слишком хороший гражданин. Но есть еще что-то… — Тут я почувствовал, как сильно бьется сердце. Какого черта мне надо все выкладывать?!
— Слушаю тебя.
Я вдруг ощутил растущее беспокойство, легкое смущение по поводу причины, которая привела меня сюда.
— Ну, понимаете, там была еще женщина, в моих фантазиях…
— Хмм, — хмыкнул он.
— Думаю, это жена хозяина. Ну, я знаю, что это так. Иногда она меня возбуждает.
— Что значит «возбуждает»?
— Нет. Я не хочу иметь дело с женщинами, — сказал я.
— Понимаю, — улыбнулся Мартин.
— Существует тысяча причин. почему ты выбираешь мужчину или женщину как партнера для любви, сексуального партнера. Так ведь? И кажется очень непривычным, когда ты не можешь переступить эту черту.
— Нет, все уже будет по-другому, — ответил он и спросил: — И ты был с женщинами так же, как с мужчинами?
— Да, и очень часто, — кивнул я.
— И та женщина из фантазии?
— Да. Черт бы ее побрал! Не знаю, почему вдруг вспомнил о ней. Я, похоже, ждал от нее жалости и нежности, и она увлеклась мной — рабом своего мужа, но она оказалась еще хуже.
— Чем хуже?
— Она нежная, она любящая, но в то же время она грубее, строже и жестокосерднее. Унижение — это как идти по лезвию бритвы. Понимаете, о чем я? Так странно.
— Да…
— Но она не всегда там. Но рано или поздно…
— Да…
— Но мы, пожалуй, отвлеклись от темы.
— Разве?
— Ну, я хочу сказать, что мне нужны любовники-мужчины, доминирующие мужчины, если угодно. Вот что я на самом деле хочу сказать. Вот почему я и пришел сюда. Ради мужчин. Слышал, у вас здесь очень красивые мужчины, лучшие…
— Да, — ответил он. — Думаю, тебе понравится альбом, когда придет время сделать выбор.
— Я что, должен выбирать парней, которые будут доминировать?
— Естественно. Как пожелаешь.
— Хорошо. Это должны быть мужчины. Мужчины для меня — экзотический секс. Горячий секс. Секс для безбашенных.
Мартин только молча улыбнулся и кивнул.
— Ничто не может сравниться с этим чувством: быть с кем-нибудь таким же крутым, как ты сам. Когда имеешь дело с женщиной, все слишком сентиментально, слишком надрывно и романтично, — закончил я.
— Так кого же ты любил в прошлом, по-настоящему любил, мужчин или женщин? — спросил он.
На минуту в комнате повисла напряженная тишина.
— А почему это так важно?
— О, ты прекрасно знаешь, почему это важно, — тихотихо ответил Мартин.
— Мужчину. И женщину. В разное время.
«Ну пожалуйста, не открывай эту дверь».
— Ты любил их одинаково?
— В разное время.

Не прошло и трех месяцев, как мы снова сидели и разговаривали в той же самой комнате, хотя я даже и представить себе не мог, что после всего случившегося там, наверху, я смогу сидеть здесь, полностью одетый, и слушать, как он говорит мне: «Эллиот, ты не должен мне больше платить. Вот что я пытаюсь тебе втолковать. Я могу договориться с тремя-четырьмя заинтересованными "хозяевами", и они покроют все расходы. Ты будешь приходить сюда, как обычно, но уже за их счет. Пока ты здесь, будешь принадлежать только им».
Нет. В данном случае деньги ни черта для меня не значат, я еще к этому не готов…
«Полное доминирование другого человека, его фантазии, вытесняющие твои собственные… Нет, не сейчас. Осторожнее. Слишком тяжело».
Это напоминало мне крутую лестницу, ведущую из комнаты в цокольном этаже, и я собирался взобраться по ней на самый верх.
— Я бы хотел женщину, — вдруг вырвалось у меня. «Неужели я действительно это сказал?!» — Я имею в виду… Да, женщину, — продолжил я. — Думаю, пришло время. Для по-настоящему привлекательной женщины, которая знает, что делает. А я ничего не хочу о ней знать и не хочу выбирать ее по фотографии в альбоме. Вы сами выберите ее для меня. Только убедитесь в том, что она хороша в этом деле, даже больше, чем хороша. Что она может принять на себя руководство. Пришло время… Похоже, мне пора подчиниться женщине. Как думаете?
Мартин одобрительно улыбнулся:
— Как сказал джинн, вылезая из лампы: «Да, хозяин». Пусть будет женщина.
— Она должна быть привлекательной, и хотя ей вовсе не обязательно быть красавицей, она должна хорошо знать свое дело…
— Конечно, — терпеливо кивнул он. — Но скажите мне… — Тут Мартин затянулся трубкой, выпустив в потолок кольцо дыма. — А ты хотел бы познакомиться с этой дамой в спальне в викторианском стиле? Словом, в старомодной обстановке. Я имею в виду — в очень женской комнате: кружевные занавески, кровать под балдахином и все такое.
— О-о-о! Господи! Неужели все это происходит со мной?!

Вверх по ступенькам, все выше и выше, из одного сладостного сна в другой. И вот теперь, спустя полгода, куда ведет меня судьба? В Клуб.

— Это то, что надо, — заявил я тогда.
После того как я изучил все правила и инструкции, меня провели в маленькую приемную, где, нетерпеливо поглядывая на часы, я прождал его целый час.
— Это то, что надо. Почему вы не рассказывали мне об этом месте раньше?
— Эллиот, ты был еще не готов для Клуба.
— Ну а теперь я готов. Контракт на два года — именно то что мне нужно, — ответил я, нервно меряя шагами комнату. — Мартин, сколько потребуется времени, чтобы туда попасть? Я буду готов уже послезавтра. Даже сегодня днем.
— Контракт на два года? — спросил он, делая ударения на каждом слове. — Я хочу, чтобы ты все же присел и чего-нибудь выпил. Думаю, настало время поговорить о том, что случилось с тобой в Сальвадоре. Тот случай с эскадроном смерти… Что там произошло?
— Вы не понимаете, Мартин. Я вовсе не пытаюсь убежать от прошлого. Я там узнал кое-что о насилии. Это не должно быть насилие в буквальном смысле слова, так как тогда оно не работает.
Он слушал очень внимательно.
— Когда мужчина жаждет насилия, ищет его, — продолжил я, — будь то на войне, в спорте, в опасных приключениях, он хочет, чтобы насилие это было символичным, и почти всегда в это верит. А потом вдруг случается так, что кто-то приставляет автомат к твоей голове. И ты уже можешь реально умереть. И только тогда начинаешь осознавать, что всегда путал понятия «реально» и «символически». Так вот, Мартин. Сальвадор и был тем самым местом, где я все это понял. Я не стараюсь убежать от прошлого. И я здесь вовсе не потому. Я хочу насилия, как всегда этого хотел. Чувство опасности, Мapтин. Оно мне необходимо. Думаю, мне даже хотелось бы, чтобы оно меня уничтожило. Но я вовсе не хочу, чтобы мне причиняли боль, и определенно не хочу умирать.
— Понимаю, — отозвался он. — И думаю, что ты все прекрасно сформулировал. Но пойми, Эллиот, для некоторых из нас садомазохизм — это просто определенный этап. Этап на пути в поисках чего-то другого.
— Так пусть для меня это будет двухгодичным этапом. И Клуб — идеальный полигон для моих поисков.
— Эллиот, на твоем месте я не был бы в этом так уверен.
— Но разве вы не видите, что это точно как в моих мальчишеских фантазиях. Оказаться проданным греческому хозяину на несколько лет. Просто идеально…
— Время в фантазиях не имеет особого значения, — возразил он.
— Мартин, вы рассказали мне об этом месте. Теперь все. Жребий брошен. Если вы не подпишете нужные бумаги, я найду другой способ…
— Не сердись, — мягко улыбнулся он, обезоружив меня этой улыбкой. — Я все подпишу. Причем как ты хочешь, на два года. Но позволь тебе напомнить, что в твоих юношеских фантазиях было множество составных частей.
— Это просто замечательно! — воскликнул я.
— Ты, возможно, ищешь не систему, а личность, — продолжил он. — Но, попав в Клуб, Эллиот, получишь именно систему, кикой бы роскошной она ни была.
— Хочу систему, — ответил я. — У меня нет другого пути! Даже если в ваших рассказах о нем все правда только наполовину, я ни за что не упущу такой возможности.

Итак, контракт с Клубом на два года. С его рабами мужского и женскoго пола, с его инструкторами, хэндлерами, персоналом мужского и женского пола. Прекрасно. Хорошо. Это то, что надо. Боюсь, я этого просто не переживу! Да и как можно такое пережить! Это именно то, что мне нужно.

Нет, сейчас самое главное — воздержание. А потому не стоит об этом думать.
После шести дней плавания я чувствовал себя, точно кобель, кружащий вокруг сучки с течкой. И тут вдруг я услышал, как в двери повернулся ключ.
Был уже полдень, и я только-только, побрившись и приняв душ, вы шел из ванной комнаты. Возможно, они это знали. Облегчил им работу.
Это был тот самый блондин в белой рубашке с закатанными рукавами.
Он вошел в каюту, как и тогда, широко улыбаясь.
— Хорошо, Эллиот. Через восемнадцать часов мы прибудем на остров. Ты не должен разговаривать, пока к тебе не обратятся. Просто делай, что говорят.
С ним были еще двое мужчин постарше. Но я не успел их толком разглядеть, так как они резко меня развернули, заломив руки за спину. Я мельком увидел белую повязку, которую тут же надели мне на глаза. На меня вдруг накатила волна паники. Ну зачем им эта чертова повязка! Я почувствовал, что мне расстегивают брюки и стягивают с ног ботинки.
Вот оно. Началось. Мой член сразу же напрягся. Но это был ад, просто ад — ничего не видеть.
Я уже ждал, что мне в рот вставят кляп, но они этого не сделали. Меня связали, надели на запястья кожаные наручники и заставили поднять руки вверх. Все не так уж страшно. Хуже было бы, если бы подвесили за руки.
Меня вывели в коридор, и, несмотря на хорошую подготовку, я был слегка ошарашен.
Наверное, меня накачали каким-то афродизиаком. Когда они привязали мои запястья к крюку над головой, я горько пожалел о том, что играл по их правилам все те ночи, что оставался в каюте один.
Не знаю, куда меня привели. Похоже, в какую-то большую комнату. Я чувствовал, что там были еще какие-то люди. Слышал, как они дышат. Слышал сдерживаемые всхлипывания, словно один из рабов вот-вот разрыдается. Я понял, что это рабыня.
Итак, нас всех перемешали — мужчин и женщин, как они и говорили. Но я не мог себе этого представить. И всхлипы плачущей женщины меня смутили. Вероятно, я чувствовал свое бессилие, так как не мог ее защитить. Или мне просто было мучительно сознавать, что я страдал точно так же, как она. Только молча. Не знаю. Не могу сказать.
Я ненавидел повязку на глазах. И ничего не мог с собой сделать. Я попытался потереться лицом о предплечье, чтобы стащить ее. Бесполезно.
И мне пришлось заставить себя успокоиться. Тут, наверное, уже в сотый раз, у меня в голове пронеслась мысль, что Мартин, возможно, был прав и я совершил ужасную ошибку.
Подготовка в доме Мартина в Сан-Франциско — просто ничто по сравнению с этим. Как и непродолжительные вылазки за город, достаточно жуткие, но все же не до такой степени.
Но неожиданно с каким-то непередаваемо сильным, даже сладостным чувством облегчения я мысленно произнес: «Слишком поздно, Эллиот. Ты не можешь сказать: "Хватит, ребята! Пошли съедим по бифштексу и пропустим но кружке пива"». Я понял, что все кончено, так как все уже началось. И это прекрасно. Как и предупреждал Мартин, здесь не шутят.
И тут я впервые с радостью осознал, что да, я действительно уже в игре. Я совершил непоправимое насилие над собственной жизнью, и это чувство кружило мне голову.

Доносившиеся до меня звуки, без сомнения, свидетельствовали о том, что комната заполняется новыми рабами. Я слышал шлепанье их босых ног и стук каблуков Хэндлеров. Я слышал стоны то тут, то там, скрип цепей, звяканье металлического кольца, соскользнувшего с крюка. Кожаные наручники крепко стягивали мне запястья.
Отовсюду раздавались слабые вздохи и стоны. Стонали мужчины и женщины. Мне даже показалось, что эти звуки прорываются сквозь кляп во рту.
Я был уверен, что совсем близко от меня кто-то — явно мужчина — пытается сбросить оковы, а еще кто-то грубым голосом, называя несчастного по имени, приказывает ему успокоиться и «вести себя хорошо». Уговаривает с интонациями типа «мне лучше знать». Затем щелканье бича — и протяжный стон. Потом я услышал звуки, сопровождающие настоящую экзекуцию, — такие острые, что я словно чувствовал чужие пальцы на своей коже. Меня сотрясала дрожь. Как ужасно, когда тебя вот так наказывают за плохое поведение. Совсем другое дело, когда унижают ради удовольствия другого человека, когда ты побеждаешь непривычную боль. Нет, здесь, в трюме яхты, наказание означало, что ты не выдержал экзамены, что ты плохой раб.
Порка, казалось, длилась целую вечность. Потом щелканье хлыста все ближе и ближе. Чьи-то стоны, сердитое ворчание. Я прямо-таки физически ощущал вокруг себя какое-то движение. И вот хлыст полоснул меня по бедрам, затем — по ягодицам, но я даже не вздрогнул и не издал ни звука.

Шли часы.
Руки и ноги нестерпимо болели. Я даже впал в легкое забытье, но, очнувшись, снова ощутил свою наготу и желание, тугим узлом свернувшееся внизу живота.
Так, снова придя в себя, я понял, что весь извиваюсь, пытаясь прикоснуться к другому телу — настолько острым был приступ желания, а затем — удар широким ремнем.
«Стой спокойно, Эллиот», — услышал я чей-то голос и ужасно смутился, поняв, что это тот самый молодой блондин с красивой улыбкой.
Потом я почувствовал прикосновение его большой прохладной ладони к своему телу, к тому месту, которое он только что ударил.
— Осталось всего шесть часов. Ты должен быть в самой лучшей форме, — сказал он, прижав палец к моим губам, как будто я осмелился заговорить.
Меня прошиб холодный пот. Не знаю, стоял ли он рядом или уже ушел. Конечно, было крайне неприятно понимать, что я не в лучшей форме, и все же я испытал неожиданно острое ощущение: сладостный спазм боли и одновременно наслаждения внизу живота.

Проснувшись в очередной раз, я догадался, что уже глубокая ночь. Мне подсказали это какие-то внутренние часы и мертвая тишина на судне, хотя даже не берусь сказать, слышал ли я раньше какие-то звуки на борту.
Просто сейчас стало тише. И все.

Непрошеные воспоминания о доме, тот последний уик-энд с отцом в Сономе, отблески огня в камине и отец за разделяющим нас зеленым сукном бильярдного стола, готовый объявить свой удар. Последний в этом сезоне дождь, омывающий окна с видом на оливково-зеленые холмы, и неожиданная вспышка протеста в моей душе, к сожалению, замешанного на злости.
«Думаешь, ты такой хитроумный, думаешь, можешь все предвидеть, понять малейшие движения души, проанализировать, оценить и предсказать ход развития каждой "фазы" еще до ее начала, подсовывая мне пособия по мастурбации, а еще журналы "Пентхаус" и "Плейбой", когда мне стукнуло четырнадцать, и парочку двухсотдолларовых девочек по вызову в Лас-Вегасе, когда мне исполнилось шестнадцать, — надо же, не одну, а целых, черт побери, двух девочек по вызову! А потом тот бордель, тот роскошный бордель в Танжере, полный черноглазых, улыбчивых маленьких мальчиков. Изощренная трепотня о полезности всего этого и о вредоносности взглядов моей матери, болтовня о том, что сначала было слово и слово это "плоть", рассуждения о поэзии широты взглядов. Ну вот, теперь мне надо тебе кое-что сказать — и это кое-что будет для тебя как серпом по яйцам, папочка. А знаешь ли ты, чего твой сын действительно хочет?»
«Ты, наверное, шутишь. Ты не можешь отправиться в такое место на два года!»
Когда я последний раз звонил ему, он заявил: «Ты не сделаешь этого. Я требую, чтобы ты сказал мне, кто эти люди. Я еду в Беркли прямо сейчас!»
«Оставь, папа. Пиши мне по нью-йоркскому адресу, который я тебе дал. Письма, конечно, будут вскрыты, но до меня дойдут. И пожалуйста, папа, без эффектных ходов типа нанять какого-нибудь Филипа Марлоу или Лью Арчера, чтобы выследить меня. Договорились?»
«Эллиот, ты ведь понимаешь, что я этого не допущу. Я могу поместить тебя в психбольницу в Напе. Ну зачем ты все это делаешь, Эллиот?!»
«Да ладно тебе, папа! Я делаю это для удовольствия. Ты сам говорил, что слово это "плоть", — совсем как девушки по вызову и арабские мальчики. Для удовольствия, простого и чистого, и это поможет мне долететь до Луны. И есть еще кое-что — то, что я даже не осмеливаюсь произнести вслух. Что-то, бередящее мне душу: жажда неведомого, отказ жить по ту сторону темного и раскаленного внутреннего мира, который скрывается за вполне приличным лицом, что каждый день смотрит на меня из зеркала. Это поможет отыскать дорогу — дорогу назад».
«Меня это пугает до мокрых штанов. Ты меня слышишь? Ближний Восток — это я еще могу допустить. Я помог тебе убраться из Сальвадора меньше чем через два часа после твоего звонка. Но это, Эллиот, этот секс-клуб, это место…»
«Папа, оно гораздо безопаснее Сальвадора. Там, куда я собираюсь, нет ни бомб, ни автоматов. Насилие "понарошку". Я всегда считал, что человек с таким извращенным умом, как у тебя, будет последним, кто…»
«Ты будешь слишком далеко!»
Слишком далеко?
«Папа, мы уже покинули атмосферу Земли. Мы как раз приземляемся на Луне».

Я понял, что уже утро, так как вокруг зашевелились люди. И уже час спустя судно действительно ожило. Двери открылись. Я услышал звук шагов, и кто-то снял мои связанные руки с крюка, затем освободил их от наручников. Мне приказали положить руки за голову.
«Ну снимите же наконец эту проклятую повязку с глаз!» — мысленно взмолился я. Меня толкнули вперед, и я почувствовал перед собой обнаженное тело другого человека. Я потерял равновесие, и кто-то поставил меня на ноги, а потом заставил сделать шаг назад.
Я просто сходил с ума. Мне не терпелось собственноручно сорвать с лица эту чертову повязку. Но время уже пришло, и я не собирался проявлять слабость. Сердце колотилось как сумасшедшее. В голове не было ни одной мысли. Тут неожиданно я снова почувствовал на себе чьи-то сильные руки и моментально напрягся. Кто-то перетянул мне основание члена кожаным ремешком. Затем мне подняли яйца и выставили их вперед, крепко затянув болтавшуюся, как тряпочка, мошонку.
И когда мне уже стало казаться, что я вот-вот свихнусь, с моих глаз наконец сдернули повязку.
От яркого света я даже на секунду зажмурился. Затем я увидел узкий коридор впереди и металлическую лестницу. которая вела на палубу, залитую слепящим солнцем.
На палубе было очень шумно. Крики, разговоры, даже смех. Я заметил женщину, а рядом с ней хэндлера, который вел ее на поводке по направлению к лестнице. Это была рабыня с огненно-рыжими волосами, легким облаком окутывавшими ее плечи. Нагота рабыни буквально парализовала меня, но не успел я опомниться, как она быстро-быстро вскарабкалась по лестнице и исчезла в лучах солнца. Я никогда не мог решить для себя, кто кажется более нагим в связанном виде — мужчина или женщина. Но сейчас один взгляд на эти полные женские бедра и тонкую талию привел меня в неистовство.
Потом толпа рабов ринулась вперед.
Я почувствовал, как меня толкнули в спину и стеганули плетью. Я увидел своего блондина еще до того, как тот открыл рот, чтобы произнести:
На верхнюю палубу, Эллиот. Руки за голову.
Взобравшись наконец на лестницу, я услышал команду: «Глаза вниз! Вперед!» И все же я успел заметить лазурную воду и ослепительно белый берег.
Остров предстал передо мной во всем своем великолепии. Раскидистые низкие деревья, белоснежные оштукатуренные стены, увитые розами, и бесконечные террасы — одна над другой, как висячие вавилонские сады. И вдруг, насколько хватало глаз, изумрудная тропическая зелень с яркими вкраплениями бугенвиллеи. И все это наяву, а не во сне. Ком у меня в горле вдруг затвердел, превратившись в камень.
Я сразу же вспомнил то, о чем столько раз предупреждал меня Мартин: никто не в состоянии подготовить тебя к встрече с системой, отлаженной так хорошо, как эта. Можно было знать о ней все по рассказам других, но первое знакомство становилось настоящим потрясением.
Отрывистые команды следовали одна за другой.
Рабы бежали по палубе, а затем вниз по широким сходням. Совершенные тела, мускулы, перекатывающиеся от напряжения, разлетающиеся волосы, горделивое покачивание женских бедер и, наоборот, стремительный, мощный мужской шаг.
Я не мог принять все происходящее, но был не в силах сопротивляться. И на секунду я даже засомневался. Нет, не в реальности всего происходящего. Я засомневался в реальности того, что было со мной раньше. Спустившись вместе с остальными по сходням, я неожиданно понял, что вся моя хорошо налаженная жизнь была просто иллюзией и я всегда был таким. Не могу объяснить, насколько безгранично было это чувство реальности. Да, я всегда был таким.
И я должен был держаться остальных, делать все, что мне скажут. Тут снова, как черт из табакерки, появился белокурый парень (у меня даже чуть было не вырвалось: «Это опять ты, маленький сукин сын!») и почти ласково стегнул меня хлыстом.
— Прощай, Эллиот, — дружелюбно сказал он. — Желаю хорошо провести время в Клубе!
Я одарил его своей самой злобной улыбкой, стараясь казаться уверенным, хотя на самом деле слегка растерялся. Спускаясь по сходням, я любовался увитыми виноградом стенами, бесконечным каскадом террас и голубым куполом неподвижного неба.
На извилистую тропу рабов загонял хлыстом уже другой сильный молодой хэндлер. Мне ничего не оставалось. как пробежать вместе с остальными мимо него, получив свою порцию ударов.
Хэндлер нетерпеливо покрикивал на нас, чтобы мы пошевеливались. И я вдруг удивился, почему мы его слушаемся, почему так важно выполнять его приказания. Я хочу сказать, что нас всех привезли сюда ради развлечения тысяч людей, сидящих на террасах. Так почему бы не доставить им еще большего удовольствия? Удовольствия увидеть, как оступившегося выдергивают из толпы рабов, чтобы примерно наказать. Но если кто-нибудь и может споткнуться, то только не я.
«Вот в чем гениальность системы — подумал я. — Я хочу угодить им. Мы не только ведем себя как рабы, но и думаем теперь как рабы».

4. 
Лиза. Любовь с первого взгляда 

Стояла одуряющая жара, и кругом было столько народу, что гул голосов был слышен даже в пустом коридоре, по которому я шла в свою комнату.
У меня уже не оставалось времени ни на глоток спиртного, ни на прогулку по саду, ни на то, чтобы посмотреть на новых рабов.
Они будут в зале уже через час, а я даже не успела заглянуть в их досье.
Личное дело каждого раба содержало его подробное описание, биографию, комментарии, а также фотографии во всех ракурсах, и я привыкла уделять личным делам не меньше внимания, чем самим рабам.
Открыв дверь, я сразу же увидела Диану, которая ждала меня в комнате. Никаких украшении, волосы распущены — именно такой она нравилась мне больше всего. Некоторые инструкторы считают, что изящные украшения только подчеркивают наготу раба. Но я с этим не согласна.
В комнатах с толстыми шерстяными коврами, старинными бархатными шторами и всеми этими маленькими достижениями цивилизации обнаженный раб — словно яркое пламя.
В окружении темных струящихся драпировок, видеоэкранов и низкой резной мебели Диана казались неким загадочным животным, каким может быть только животное по имени «человек».
Но помести ее в смело декорированную комнату типа моей — с гаитянскими картинами, пышным папоротником в горшках, первобытной каменной скульптурой, и вы получите нечто такое сочное и зрелое, что почувствуете запах благовоний там, где их и нет вовсе, и сразу же ощутите соленый, с дымком, вкус плоти.
Ничто не может сравниться с тем первым мгновением, когда я открываю дверь и вижу — причем не важно, скольких других я навидалась в садах и залах, — эти тяжелые покачивающиеся груди и влажный треугольник волос на лобке любимой рабыни, которая ждет моей команды.
Диана походила на танцовщицу, томную и холеную. Ее белоснежные волосы плащом покрывали изящные плечи и спину. А вот черты лица, наоборот, были четкими, хорошо очерченными.
Пухлые, словно надутые, губы и большие, круглые, удивительно живые глаза. Но что меня действительно покорило в ней, так это французский акцепт. Я пыталась понять, почему он так меня волнует, попыталась привыкнуть к нему. Но это одно из не поддающихся определению ценных качеств Дианы, которое всегда будет при ней.
Я не могла позволить себе обнять ее и поцеловать. У меня попросту не было времени: на письменном столе рядом с компьютером громоздилась внушительная стопка папок с личными делами. Конечно, все данные были в компьютере, но мне нравилось держать в руках фотографии и распечатанные экземпляры. Я всегда заказывала папки, как бы примитивно это ни выглядело.
— Дорогая, открой окно, — сказала я.
— Да, Лиза.
Бомбейский джин уже ждал меня, а еще стакан с кубиками льда и нарезанный лайм. Бомбейский единственный сорт джина, который я могу пить, и я всегда пью его именно так.
Краем глаза я следила за ловкими, почти кошачьими движениями Дианы, за плавными жестами ее длинных рук, за ее почти любовным прикосновениям даже к шнуру, стягивающему тяжелые пурпурные шторы.
Три года она жила, если можно так выразиться, в этих стенах. Раз в год она брала шестинедельный отпуск и исчезала. И, надо признаться, я всегда гадала, куда она едет, что сейчас делает, как выглядит. Мне говорили, что члены Клуба предлагали ей сниматься в кино, предлагали ей руку и сердце, предлагали поездки в самые роскошные и экзотические места.
Но здесь такие предложения рабам — самое обычное дело. Вот почему мы и подписываем с ними контракт на определенный срок и щедро платим.
Однажды я видела, как Диана, уже одетая для поездки, шла под руку с другой рабыней к ожидавшему ее самолету. Говорили, что пять наших девушек снимают замок в Швейцарских Альпах. И Диана уже была экипирована по-зимнему: в пальто, отороченное белым мехом, и белую меховую шапку. Она вдруг сразу стала похожа на русскую, на огромную балерину, подавляющую своим ростом. И двигалась она стремительно, размашисто шагая по летному полю. Подбородок поднят, ее миленький французский ротик, словно созданный для поцелуев, слегка приоткрыт.
Но я не знаю такую Диану. Я знаю только обнаженную услужливую рабыню, которая всегда рядом со мной — и днем и ночью. Она идеал, если такое возможно, и я нередко твердила это ей в тишине ночи.
Сквозь французские окна в комнату проникал солнечный свет, а покрытые листьями огромные ветви калифорнийского перечного дерева как вуалью закрывали от меня синеву ясного летнего неба. Со стороны сада долетел легкий порыв ветра, уносящего на юг клочья облаков.
Диана присела рядом со мной, и я наклонилась, чтобы скользнуть пальцами по ее грудям — идеальным грудям, не слишком большим, не слишком маленьким, — и почувствовала ее молчаливую готовность. Об этом говорила ней ее поза. Она сидела именно так, как я люблю: наклонившись, ягодицы на пятках. Об этом говорили и ее повлажневшие глаза.
— Налей мне, — приказала я и, прежде чем углубиться в досье, спросила: — Ты хорошо себя вела без меня?
— Да, Лиза. Я старалась всем угодить, — ответила Диана.
Я взяла у нее стакан, с трудом дождалась, пока джин охладится, и сделала большой глоток, почувствовав, как в груди разливается приятное тепло.
Диана, совсем как кошка, свернулась клубком, готовая в любую минуту вскочить и броситься мне на шею. Устоять было почти невозможно, но я еще не успела перестроиться после отпуска, не отошла от всех волнений и переживаний. Мне казалось, что я еще там.
Однако я справилась и жестом показала ей, что все в порядке. И тогда, опустившись на колени, она прижалась ко мне — воплощенная нежность, — а я наклонилась и поцеловала ее в полураскрытые губы. И сразу же поняла, что ее постепенно начинает переполнять желание. Она, словно предлагая себя, раскрывала передо мной свою наготу.
Неужели Диана почувствовала мою скованность? Когда я выпустила ее из объятий, она нахмурилась и надула губы.
— Мне сейчас некогда, — прошептала я.
Говорить это было совсем не обязательно. Она была хорошо натренирована, как и любой мой раб. Но мы испытывали друг к другу такую нежность, и нежность эта возбуждала ее так же сильно, как и моя отстраненность, всегда вызывавшая у нее слезы на глазах.
Я повернулась к экрану компьютера и стала быстро выстукивать на клавиатуре предварительный отчет. По экрану побежала мерцающая цепочка зеленых букв. Пятьдесят новых рабов. Эта цифра меня потрясла.
Тридцать из них были приобретены на аукционе, но двадцать — на стороне. И все контракты на два года! Итак, наши новые правила и инструкции заработали. Я не ожидала, что это случится так быстро. Думала, что мы опять будем иметь дело с контрактниками на полгода, максимум на год. которых придется отпускать именно тогда, когда они будут в самом расцвете. На самом деле, чтобы обучить раба и получить отдачу от вложенных в него или в нее денег, нам необходимо два года. Но многие к этому просто не готовы.
Теперь пора взяться за досье. На обороте каждой папки была приклеена фотография раба. Я быстро пролистала несколько дел. Сразу же откинула шесть, семь, десять из них. Все, конечно, очень красивы, и кто-нибудь наверняка полюбит их и будет с удовольствием мучить. Только не я.
Но вот совершенно роскошная женщина, с копной вьющихся волос и продолговатым лицом типичной американки.
Я медленно высвободилась из объятий Дианы, велев ей обнять меня за талию. Я почувствовала рядом с собой ее восхитительную тяжесть, ее лоб, упирающийся мне в живот, и свободной рукой погладила ее по голове. Она вся дрожала. Она всегда ревновала меня к новым рабам. Груди ее на ощупь были очень горячими. Я почти слышала, как бьется ее сердце.
— Ты скучала по мне? — спросила я.
— Безумно, — ответила она.
«Китти Кантвелл», — вспомнила я имя заинтересовавшей меня рабыни. Согласно медицинской карте, она была высокой: пять футов шесть дюймов (забавно будет ее выводить!). Прекрасный ай-кью. Степень магистра по журналистике. Обозреватель погоды на телевидении в Лос-Анджелесе, ведущая ток-шоу в Сан-Франциско, тренировалась в частном клубе в Бел-Эйр под руководством парижанки по имени Елена Гифнер. Я не знала эту Гифнер как инструктора, но через нее прошло несколько неплохих сделок. Я еще раз взглянула на фотографию.
— Тебя заставляли работать? — спросила я.
Уезжая, я дала разрешение использовать Диану для работы в Клубе. Ей это было необходимо, чтобы не терять формы.
— Да, Лиза, — ответила она упавшим голосом.
Я убрала ее волосы с шеи. Диана вся горела. Я уже знала, что волосы у нее между ног стали влажными.
Девушку с каштановыми волосами, ту, что на фотографии, можно было смело назвать американской красавицей — хоть сейчас на центральный разворот «Плейбоя». Прямо-таки идеальная метеодевушка! Я даже вижу ее в вечерней программе новостей. Большие круглые глаза, совсем как у Дианы, но выглядит слишком уж приземленной, несмотря на прелестное телосложение. А еще очень умное лицо, пытливый взгляд. Цветущая американская девушка, с типичными грудями лидера группы поддержки.
Определенно мне стоит на нее посмотреть.
Я отхлебнула еще джина и стала торопливо просматривать папки одну за другой. А Диана все целовала и целовала меня.
— Успокойся! — велела я.
Мое внимание привлекла фотография мужчины.
Белокурый. Согласно медкарте, шесть футов два дюйма. И я снова стала рассматривать фотографию, не понимая, что на меня нашло. Может, меня заинтриговало выражение его лица?
Обычно на фото они не улыбаются. Все смотрят прямо перед собой, словно их снимают против их желания. Иногда такие фотографии раскрывают всю уязвимость рабов, все их страхи. Ведь этих людей отправляют в неволю, они не знают, что их там ждет, думают, а вдруг это ошибка. Но он улыбался. Похоже, его это все забавляло.
Слегка вьющиеся, густые, светлые волосы, небрежно падающие на лоб, хорошо подстриженные на висках и на шее. И эти глаза — серые или, может быть, голубые — за дымчатыми стеклами больших очков. А еще улыбка.
На снимке он был в черной водолазке, руки не опущены, а сложены на груди. На редкость естественная фотография.
Я перевернула папку, чтобы на обороте найти его фото в обнаженном виде. Я откинулась и, потягивая джин, стала рассматривать фотографию.
— Взгляни на это, — сказала я.
Диана подняла голову, и я показала ей оба снимка.
— Красавец, — прошептала я, постучав по фотографии Слейтера, а потом знаком показав, что хочу еще джина со льдом.
— Да, Лиза, — ответила она, вложив в эти два коротких слова всю силу своей обиды, но, конечно, в рамках дозволенного, а затем наполнила мой стакан так, будто выполняла величайшую миссию.
Я поцеловала ее еще раз.
На фотографии, где Слейтер был снят в обнаженном виде, он уже стоял как положено, с опущенными руками, но и тут у него было такое выражение лица, словно все происходящее его слегка забавляло, хотя он и пытался это скрыть. Может быть, ему сказали, что нельзя улыбаться. И опять от фотографии прямо-таки веяло непосредственностью. Он казался таким естественным: никакого позерства, никакого вхождения в образ. Безупречное тело, тело истинного калифорнийца, с хорошо развитой мускулатурой и крепкими икрами. Тело, накаченное как раз в меру, и настоящий пляжный загар.
Эллиот Слейтер. Беркли, Калифорния. Возраст — двадцать девять лет. Прошел подготовку в Сан-Франциско под руководством Мартина Халифакса.
Я когда-то работала у Мартина Халифакса. В его доме в викторианском стиле в Сан-Франциско. И было мне тогда двадцать лет. Всего пятнадцать элегантно обставленных комнат с приглушенным освещением, но тогда для меня это была целая вселенная.
Именно Мартин Халифакс усовершенствовал солярий, где рабов во время наказания заставляли крутить педали тренажера. Только калифорниец, даже такой бледный, как Мартин, мог придумать настолько полезную для здоровья вещь.
Но Мартин Халифакс и его Дом существовали тогда, когда нашего Клуба не было и в помине, и в какой-то мере Мартин тоже приложил руку к его созданию, впрочем, так же как и я, а еще человек, финансировавший наше предприятие. Мартин сам отказался к нам присоединиться, так как не в силах был покинуть ни Сан-Франциско, ни свой Дом.
Я взялась за написанный от руки отчет Мартина. Мартин любил писать.
«Этот раб — мужчина необычайно утонченный, финансово независимый, вероятно, богатый и при всем разнообразии интересов одержим идеей стать рабом».
Разнообразие интересов… Степень доктора философии по английской литературе от Калифорнийского университета в Беркли. Моя старая добрая альма-матер. За эту степень он должен был получить «Пурпурное сердце». Ай-кью ниже, чем у Китти Кантвелл, но все равно чрезвычайно высокий. Род занятий: фотограф-фрилансер, снимающий рок-звезд, знаменитостей, а также театр военных действий по заданиям «Тайм-Лайф». Автор двух фотоальбомов: «Бейрут. Двадцать четыре часа» и «Злачные места Сан-Франциско». Владелец художественной галереи и книжного магазина в Беркли. «Интересно, какого? Я знаю их все. Но об этом почему-то ничего не сказано».
Обожает рискованные ситуации, экстрим, фанат опасных видов спорта для одиночек.
А вот это уже весьма необычно! Как, впрочем, и его лицо.
Я бросила взгляд на часы. До того как рабов приведут в зал, оставалось еще сорок пять минут, а я уже выбрала двоих. Или Китти Кантвелл, или Эллиот Слейтер. Оставалось только поближе взглянуть на Эллиота Слейтера, чтобы понять, что я не переживу, если мне не предоставят приоритетного права выбора.
Но у меня-то как раз и было такое право. Тогда откуда это беспокойство? Внезапное чувство, что я могу упустить что-то ужасно важное. К черту! Я уже не на борту самолета. Отпуск закончился. Я у себя дома.
Я отложила в сторону остальные папки и принялась изучать личное дело Слейтера. «Раб сам попросил заняться его подготовкой седьмого августа прошлого года». (Всего девять месяцев тому назад. Это просто феноменально, что он уже здесь. Но Мартин знает, что делает.)
«Настроен решительно. Желает пройти наши наиболее интенсивные курсы подготовки. При этом отказывается от любых контактов с хозяином вне стен заведения, несмотря на многочисленные предложения, поступающие практически после каждого группового мероприятия с использованием данного раба.
Чрезвычайно выносливый и сильный. Для достижения требуемого эффекта нуждается в самых суровых наказаниях. Однако его на удивление легко унизить при самых различных обстоятельствах, и тогда он впадает в панику… Для этого раба характерно легкое упрямство, которое трудно преодолеть, за исключением…»
Здесь я остановилась. Такие вещи я хочу выявить самостоятельно, получив при этом утонченное удовольствие. Я пролистала несколько страниц, памятуя о склонности Мартина к пространным описаниям.
«Раб был помещен в условия заключения в поместье в графстве Марин. Он счел недельную программу достаточно напряженной и все же настоял на практически немедленном возвращении. На нарушения сна после сессий не жалуется.
Сон крепкий и здоровый. Во время отдыха, в конце каждого периода, постоянно читает. Это в основном классика, различная макулатура и иногда поэзия. Увлекается таинственными историями и романами о Джеймсе Бонде, а еще читает русскую классику, причем достаточно вдумчиво». (Очень колоритно! Кто, кроме Мартина, это заметит? Шпион, что ли?)
«Раб — романтик. Однако до сих пор он не демонстрировал привязанности ни к одному из хозяев, а только спрашивал, кого бы я мог порекомендовать ему на будущее, непрестанно повторяя при этом, что он ждет того, чего больше всего боится».
Я снова посмотрела на фотографию. Открытое, хорошо очерченное лицо, разве что губы чуточку пухловаты. Чуть насмешливая, чуть презрительная улыбка. Хотя слово «презрительная» здесь не совсем подходит, но другого определения, менее грубого, мне что-то не подобрать.
Господи! Ведь всего две недели назад я могла пройти мимо него на улице в Беркли, встретить в баре…
Расслабься, Лиза!
Ты успела ознакомиться с тысячью личных дел рабов из Сан-Франциско… И вообще у нас нет другой жизни. Наша жизнь здесь, на острове.
Ты ведь сама не раз твердила инструкторам, что информация в личном деле необходима именно для того, чтобы использовать ее в Клубе. Я снова вернулась к записям, касающимся подготовки Слейтера.
«Мы были удивлены, когда раб вернулся к нам сразу же после двухнедельной сессии за городом, где он безжалостно использовался приехавшими из города гостями.
В раба влюбилась старая то ли русская, то ли прусская графиня (см. ниже). Раб заявил, что если его не могут долго держать в неволе, то он поедет куда-нибудь еще. Деньги — не главное. Раб несколько раз упоминал, что молодые хозяева запугивали его, но не обращался с просьбой избавить его от встреч с ними. Говорит, что ему становится страшно, когда его унижает человек гораздо слабее его».
Я перескочила в конец досье.
«Отправлен с наилучшими рекомендациями (просто идеально для Клуба!), но необходимо еще раз подчеркнуть, что этот раб — новичок. Соблюдайте осторожность! Я могу поручиться за него в плане готовности и психической устойчивости, но при этом хочу добавить, что его подготовка была очень непродолжительно!
И хотя раб прошел все тесты с женщинами-хэндлерами, подобные ситуации оказались для него стрессовыми, поскольку он явно больше боится женщин, чем мужчин. Раб отказывается говорить о женщинах, однако утверждает, что сделает все возможное, чтобы его приняли в Клуб. Раб хорошо реагирует на женщин, женщины его явно возбуждают, но это порождает тяжелую внутреннюю борьбу».

Что-то в его лице будило во мне смутные сомнения. И я поняла, в чем дело, после того как, перелистав досье, нашла несколько небольших снимков. Я оказалась права. В профиль, когда Эллиот Слейтер не смотрел в объектив, его лицо выглядело жестким, почти холодным. В нем чувствовалась скрытая угроза. Это было лицо человека, глубоко ушедшего в себя. Я снова вернулась к фото, где он улыбался. Очень милая улыбка. Я закрыла папку, не став читать «Заметки относительно хозяев и хозяек, которые благоволили рабу». Бог его знает, что там понаписал Мартин! Ему бы романы сочинять! Или оставаться именно тем, кто он есть.
Я сидела, уставившись на закрытую палку, потом снова открыла ее и посмотрела на фотографию Слейтера.
Я ощущала присутствие Дианы рядом. Ощущала тепло ее тела, ее желание. И что-то еще: беспокойство из-за возникшего во мне напряжения.
— Не жди меня к ужину, — произнесла я. — А теперь быстро щетку для волос, а еще немного охлажденных духов «Шанель».
Когда Диана отошла к комоду, я резко нажала на кнопку на письменном столе.
Диана хранила духи в маленьком холодильнике в гардеробной. Она принесла флакон и чистую фланелевую тряпочку.
Диана начала расчесывать мне волосы, а я принялась похлопывать себя по щекам влажной фланелькой. Никто не умеет расчесывать волосы лучше Дианы. Здесь ей нет равных.
Не успела она закончить, как дверь отворилась и вошел Дэниел, мой любимый помощник.
— Рад снова видеть тебя, Лиза. Нам тебя не хватало, — сказал он, посмотрев в сторону Дианы. — Ричард говорит, рабы будут в зале через сорок пять минут. И ты ему нужна. Сейчас особый случай.
Надо же, как не повезло!
— Хорошо, Дэниел, — ответила я, махнув рукой в сторону Дианы, чтобы та остановилась.
Я развернула ее лицом к себе и бросила на нее строгий взгляд. Она склонила голову, копна белых волос рассыпалась по плечам.
— Я буду очень занята и хочу, чтобы Диана поработала, — заявила я.
Я почувствовала, что мои слова потрясли ее. Наиболее сладостными для нас были свидания после разлуки.
И поздний вечер — наилучшее время. И она, конечно, прекрасно это знала.
— Лиза, граф Солоский как раз здесь. Он уже спрашивал про Диану, но получил отказ.
Хорошо. Это что, тот самый граф Солоский, который хочет сделать из нее международную звезду?
— Тот самый, — ответил Дэниел.
— Тогда преподнесите ее ему как подарок: перевяжите лентой. Ну, что-то в этом роде.
Диана бросила на меня испуганный взгляд, но сумела взять себя в руки.
— Если он не захочет ею воспользоваться, отправьте ее в бар. Пусть работает там допоздна.
— Лиза, она что, чем-то не угодила тебе?
— Вовсе нет. Меня просто укачало в самолете. Мы битых два часа кружили над островом.
Тут неожиданно зазвонил телефон.
— Лиза, ты нужна мне в офисе, — услышала я голос Ричарда.
— Ричард, я только-только приехала. Дай мне двадцать минут — и я там, — ответила я и повесила трубку.
Диана и Дэниел наконец-то ушли. Тишина. Какое счастье!
Я глотнула холодного джина и снова открыла папку.
«Эллиот Слейтер, Беркли. Калифорния.
Прошел подготовку в Сан-Франциско под руководством Мартина Халифакса».

Все эти места — Беркли, Сан-Франциско, где на меня была наложена епитимия, называемая отпуском, я не считала своим домом. Нет. Просто вехи на долгом пути, который привел меня на этот самый остров, в эту самую комнату.
Словно окоченев, я вдруг вспомнила все. Все с самого начала. И тогда в моей жизни еще не было Мартина Халифакса.
Я увидела номер отеля, где впервые занималась любовью, если это можно так назвать.
Вспомнила жаркое, запретное любовное свидание, запах кожи, сладкое чувство свободы. Разве можно хоть что-то сравнить с тем первым жаром? А до того долгие часы, проведенные в мечтаниях: о безжалостной хозяйке, о жестоком хозяине, о некоем действе, состоящем из наказания и подчинения, но без реальной боли. Я грезила, не осмеливаясь рассказать об этом ни одной живой душе, а потом встретила Барри, чем-то похожего на романтического героя из дешевого романа, по крайней мере такого же красивого, причем встретила в университетской библиотеке в Беркли, в паре кварталов от моего дома, и он мимоходом поинтересовался, какую книгу я читаю. Это была книга о мрачных фантазиях мазохистов, записанных их психиатрами, что доказывает… Что? Что такие люди, как я, существуют, люди, которые хотят, чтобы их связывали, наказывали, мучили во имя любви.
А потом его шепот во время обычного первого свидания, его слова, дескать, это именно то, что он хочет и умеет делать, причем делает хорошо.
По уик-эндам он работал коридорным в маленьком, но элегантном отеле в Сан-Франциско, и мы могли отправиться туда прямо сейчас.
«Только если ты действительно этого хочешь», — сказал он тогда, и от волнения у меня зазвенело в ушах — даже поцелуи оставляли меня более равнодушной.
Мне было так страшно подниматься по мраморным ступеням — мы не могли воспользоваться лифтом в холле, — а когда он отпирал дверь маленького темного номера, я чувствовала себя преступницей, соучастницей. И все же это было именно то, чего я так хотела. Незнакомая обстановка. А еще твердость, его умелое руководство, его безупречное чувство ритма, умение вовремя останавливаться и одновременно мягко добиваться своего.
Это была страсть, пламя которой потухло довольно быстро, так как мы были с ним едва знакомы.
Я и сейчас не могу вспомнить его лица. Помню только, что он был привлекательным, молодым и пышущим здоровьем, как любой другой парень из Беркли, и я знала дом и улицу, где он жил.
Но именно такая анонимность и придавала остроту нашим отношениям. То, что мы были двумя животными, двумя безумцами, которые практически ничего не знали друг о друге. Тихая юная шестнадцатилетняя школьница, слишком серьезная для своего возраста, и мальчик из колледжа, на два года старше, который читает Бодлера, произносит загадочные фразы о чувственности, курит забавные сигареты марки «Шерман» (их можно заказать только у производителя), хочет того же, чего и я, имеет время и место для этого, а еще владеет технической стороной дела.
Мы могли бы создать прекрасный, хоть и нестройный дуэт. А риск? Было ли все так страшно? Нет, это было лишь опасным подводным течением, исчезающим на исходе ночи, когда я, вконец выжатая и молчаливая, проскальзывала вслед за ним через заднюю дверь, испытывая невероятное облегчение оттого, что ничего «ужасного» не произошло, что он не был душевнобольным. Риск вовсе не был пряностью, он был той ценой, что мне приходилось тогда платить.
В нашем Клубе не требовали такой цены… И это его огромная заслуга, смысл его существования. Здесь еще никому и никогда не сделали больно.
Сколько же раз мы успели встретиться — два, не больше, — когда он предложил пригласить третьим своего друга Дэвида, когда был этот послеполуденный секс втроем, лишивший процесс интимности, когда я неожиданно поняла, что мы уже не равноправные партнеры, когда мне вдруг стало страшно? Внезапная боязнь запретного. А когда он предложил еще одного друга, мне показалось, что меня предали.
Потом долгие мучительные вечера. Я бродила по центру Сан-Франциско, всматриваясь в лица прохожих, заглядывая в холлы шикарных отелей, думая о том, что да, где-то здесь должен быть мужчина, элегантный, опытный, моя вторая попытка, кто-то безусловно более умный, решительный.
И дома долгие часы у телефона, перед глазами — колонка частных объявлений. Вдруг это какой-то секретный код? Хватит ли у меня духу набрать номер? А потом обычные дела: бал старшеклассников, свидания в кино и привычные отговорки, чтобы объяснить апатию, беспокойство. Так ужасно ощущать себя каким-то уродом, тайным преступником!
Бесконечное хождение мимо прилавков, где под стеклом на белой тисненой бумаге лежали кожаные перчатки, в которых мне виделось что-то порочное, может быть, именно из-за этой белой бумаги.
Да, мне хотелось бы вот эти длинные, узкие черные перчатки…
…А еще широкий кожаный ремень, опоясывающий меня, как экзотическое украшение, а еще черное шелковое белье и высокие обтягивающие сапоги, конечно, когда я смогу себе это позволить. И наконец, последняя находка в книжном магазине рядом с кампусом Беркли, когда я, не веря своим глазам и краснея от волнения, обнаруживаю шокирующую французскую классику, с которой остальные, должно быть, уже давным-давно познакомились, такую невинную, в белой гладкой суперобложке. «История О».
Нет, ты здесь не одна.
Когда я платила за книгу, казалось, что все в магазине смотрят именно на меня. Все еще пунцовая, с пеленой перед глазами, я села за столик в кафе «Медитеррани», стала читать страницу за страницей, причем мне было наплевать, что кто-то может увидеть книгу, отпустить замечание, подойти ко мне, и закрыла ее только тогда, когда дочитала до конца, а затем так и сидела, уставившись через открытые двери на студентов, спешащих под дождем по Телеграф-авеню. Я думала о том, что не могу позволить себе прожить жизнь, не реализовав свои фантазии, даже если…
Но Барри я больше не звонила.
Это было не одно из тех загадочных частных объявлений и не заметка в газете о вульгарных отношениях садистов и мазохистов, так шокирующих общественность. Это было вполне невинное на вид небольшое объявление в местной газете небольшого городка неподалеку от Сан-Франциско:
«Специальное объявление. Все еще принимаются заявления в Академию Руасси. Поскольку срок подачи заявлений подошел к концу, оставшиеся претенденты должны быть хорошо знакомы с программой обучения».
Руасси — название мифического поместья, в которое привезли О во французском романе. Невозможно истолковать это по-другому.
«Но вы ведь не будете использовать хлыст, я хочу сказать, что-то, что может на самом деле причинить сильную боль», — прошептала я в трубку, когда все договоренности уже были достигнуты, назначено интервью в ресторане в Сан-Франциско и даны описания нашей внешности, чтобы мы смогли узнать друг друга.
«Нет, моя дорогая, — ответил Жан Поль. — Этого уже давно никто не делает. Разве что в книжках».

Мучительно тянущиеся минуты, тайные надежды и мечты…
Мы встретились в ресторане «У Энрико». Жан Поль, поднявшийся мне навстречу, выглядел очень по-европейски. Бархатный пиджак с узкими лацканами. Похож на красивого темноволосого французского киноактера, которого я запомнила по фильму Висконти.
«По-настоящему чувственная американская женщина. Какое сокровище, — прошептал он мне на ухо, после того как я допила кофе. — К чему понапрасну тратить время? Идите за мной».

Да, какая мука — вот самое точное слово — быть такой молодой, такой послушной, такой испуганной! Наверняка какой-нибудь падший ангел распростер надо мной свои крылья.

Тут я спохватилась, вспомнив о времени, словно сработали часы в голове. Ричард уже ждал меня, и теперь все мы были падшими ангелами. И у нас оставалось меньше получаса до того, как в зал введут новых рабов.

5. 
Эллиот. Прогулка по неведомой земле 

Я решил, что все эти террасы, выходящие на море, и есть Клуб, а потому, как только мы попадем в сад, раскидистые деревья смогут избавить нас от жадных взглядов. Но не тут-то было.
Я наклонил голову, пытаясь перевести дух. Я просто не верил своим глазам. Сад, казалось, простирался во все стороны, везде стояли накрытые обеденные столы, за которыми сидели элегантно одетые мужчины и женщины, а сотни обнаженных рабов как ни в чем не бывало разносили подносы с едой и вином.
Толпы гостей сновали у буфетных стоек под кружевной листвой калифорнийского перечного дерева. Они смеялись, болтали, расположившись небольшими группами. И конечно, на нас продолжали глазеть собравшиеся на террасах основного здания.
Но меня потряс даже не размер сада и не число гостей. Нет, меня удивило то, что вся эта толпа до странности напоминала публику в любом другом месте, разве что декорации здесь были другие, а роль статистов играли обнаженные рабы.
Повсюду блеск золота на загорелых руках и шеях, солнечные зайчики на зеркальных очках, звон серебряных столовых приборов. Если бы не обнаженные рабы, то вполне можно было решить, что эти загорелые до черноты мужчины и женщины завтракают в шикарном месте где-нибудь в Беверли-Хиллз. И конечно, если бы не наша группа из пятидесяти новичков — дрожащих, униженных и трепещущих.
Видеть спины и лица людей, увлеченных разговором и не обращающих на нас ни малейшего внимания, было не менее унизительно, чем ловить на себе откровенные взгляды.
Но потом, как обычно, все завертелось очень быстро.
Всех прибывших рабов сбили в стадо, и уже новые хэндлеры заняли места на флангах. Они дали нам отдышаться, а затем велели бежать по дорожке сада.
Впереди бежали сильные рыжеволосые мужчины-рабы, остальные следовали за ними, подгоняемые хлыстами хэндлеров, которые казались даже более изощренными, чем надсмотрщики на яхте.
Всех их отличало мощное телосложение, как и того блондина, но одеты они были несколько по-другому: с ног до головы в белую кожу, включая обтягивающие брюки и жилеты. Даже хлысты, которыми нас подгоняли, были из белой кожи.
Одежда хэндлеров была явно подобрана с таким расчетом, чтобы она гармонировала со скатертям и пастельных тонов, огромными дамскими шляпами, украшенными цветами, и мужскими шортами, белыми или цвета хаки, а также с полосатыми пиджаками из легкой ткани.
Я стал озираться в поисках женщины-хэнллера, но не нашел ни одной, хотя в саду было полно сногсшибательных девушек; у меня даже зарябило в глазах от коротких юбок, точеных ножек и сверкающих высоких каблуков.
Трава, хоть и очень мягкая, царапала ноги. Я был ошеломлен обилием пышной растительности, благоуханием жасмина и роз, зрелищем птиц в золотых клетках: гигантских сине-зеленых попугаев ара и бело-розовых какаду. В огромной клетке, словно в домике-прянике, резвились несколько десятков мартышек-капуцинов, а по ковру из цветов свободно разгуливали павлины.
«Ну да, это, конечно, рай — подумал я, — а мы здесь все рабы для услад, совсем как на рисунках в египетских гробницах, где все рабы были голыми, а их хозяева в богатых одеждах». Мы были здесь для употребления, точно вино в бокалах или еда на тарелках. Мы словно попали на страницы книги, причем без купюр, о декадансе, и вот теперь нас вели по саду, принадлежащему всемогущему, владыке.
Я вдруг почувствовал, что задыхаюсь, но не потому, что устал. Нет, меня пронзил новый приступ вожделения, желания, достигшего своего пика.
Рабы, прислуживавшие за столами, вели себя на редкость невозмутимо. Я бросал на них осторожные взгляды, рассматривая умащенные тела, украшенные только узкой полоской серебра или воротником из белой кожи. Меня завораживало зрелище волос на лобке и торчащих сосков. А ведь я теперь один из них! Вот моя роль, и сценарий для меня уже написан.
Мы бежали все быстрее и быстрее, подгоняемые безжалостно стегавшими нас хэндлерами. Я неожиданно почувствовал, что удары обжигают мне кожу. У меня возникло какое-то странное ощущение: по телу разливалось томительное тепло, одновременно возбуждающее и расслабляющее. И если остальные рабы жались к середине тропы, чтобы избежать хлыста, то мне было на него наплевать. Я вдруг стал нечувствителен к ударам, позволяя им сыпаться на спину.
Тропа оказалась извилистой, со множеством поворотов. Я понял, что мы бежим вокруг сада. Нac явно выставляли напоказ. Тут у меня в мозгу словно что-то взорвалось. Отсюда не было выхода. Я не мог назвать кодовое слово, расплатиться за ванну и массаж и уехать.
На самом деле здесь ничего от меня не зависело. Возможно, впервые в моей жизни.
Мы пробежали мимо мощеной террасы со столами. И сразу же все головы повернулись в нашу сторону, и гости, члены Клуба — не знаю, кто там еще, — начали указывать на нас пальцами, сопровождая своим и комментариями. А молодой черноволосый хэндлер устроил прямо-таки настоящее шоу с хлыстом.
С одной стороны, рассудок твердил мне: «Это ведь его работа — вытряхивать из нас душу хлыстом. Так зачем сопротивляться? Мы здесь именно для того, чтобы нас превратили в ничто, подавив пишу волю». Но даже об этом я не мог долго думать. Я уже начинал утрачивать жизненные ориентиры, стал чувствовать себя «потерянным», а это, как я и говорил Мартину, было именно то, что мне нужно.
Пейзаж вокруг нас показался мне знакомым. Мы снова бежали мимо бассейнов и теннисных кортов за высоким сетчатым ограждением.
На самом деле мы просто обогнули сад и вернулись туда, откуда пришли. А теперь нас гнали в центр, к большой белой сцене, вокруг которой были установлены столики. Нечтo вроде павильона в парке провинциального городка. В таких павильонах по воскресеньям обычно играет оркестр. Но здесь был устроен своеобразный подиум, совсем как на показах мод.
Когда я увидел сцену, у меня кровь застыла в жилах или, наоборот, закипела — это с какой стороны смотреть.
И уже через пару секунд мы стояли за павильоном, сгрудившись в тени мимозы.
Хэндлеры грубо согнали нас в кучу, строго приказав ни в коем случае не трогать друг друга, а затем из громкоговорителей раздался приятный, хорошо поставленный голос диктора: «Дамы и господа, кандидаты сейчас в павильоне. Все готово к просмотру».
Какое-то время я не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. Затем со стороны столиков до меня донесся гром аплодисментов. Аплодисменты эти, казалось, эхом отдавались от края террас и затихали в безоблачной синеве неба.
Я чувствовал дрожь и волнение вокруг себя, словно между нами был натянут оголенный провод. Высокая рабыня с копной блестящих золотистых волос прижималась ко мне своими красивыми грудями.
— Они что, заставят нас ходить по подиуму один за другим? — задыхаясь, спросила она.
— Да, мэм. Похоже, что так, — шепнул я в ответ, покраснев при мысли о том, что мы, два обнаженных раба, пытаемся разговаривать и в то же время жутко боимся, что нас могут услышать хэндлеры.
— И это только начало, — отозвался рыжеволосый раб, стоявший справа.
— Но какого черта, почему мы не можем просто подавать напитки и все такое, — шепнула блондинка, почти не разжимая губ.
Один из хэндлеров, развернувшись в нашу сторону, ударил ее хлыстом.
— Скотина! — прошипела она.
Я улучил момент, когда хэндлер отвернулся, и постарался вклиниться между ним и девушкой. Похоже, он ничего не заметил и просто стеганул кого-то еще.
Блондинка стояла рядом, словно приклеенная, и тут мне впервые пришло в голову, что женщинам, пожалуй, немного проще, так как по их внешнему виду сразу не скажешь, что они чувствуют на самом деле. А вот с мужчинами гораздо сложнее. Не было ни одного раба мужского пола, у кого не возникло бы полноценной — унизительной в этом положении — эрекции.
Как бы там ни было, похоже, я здорово вляпался. Кода тебя связывают — это одно дело, когда тебя гоняют вместе с остальными, как скотину, — это уже гораздо хуже. Но по собственной воле пройти по подиуму?!
«Если я не буду готов, Мартин, они меня не возьмут. Так ведь?»
Толпа вокруг нас все разрасталась, словно путем деления клеток. Казалось, все устремились к нам, и пустые столики моментально были заняты. Мне хотелось бежать без оглядки. Я не имею в виду, что на самом деле собирался это сделать. Мне и двух футов не дали бы пройти. Но я панически боялся, что если меня действительно оставят одного на этой сцене, то я могу не выдержать и сбежать.
Я чувствовал, как ходит ходуном моя грудь, и в то же время мне казалось, будто кто-то накачал меня очередной дозой афродизиака. А тут еще эта блондинка, которая прижималась ко мне своими сладкими шелковистыми мягкими руками и бедрами. «Я не могу позволить себе слететь с катушек, — думал я. — Не могу позволить себе завалить уже первый тест».
Молодой человек с белыми волосами и холодными голубыми глазами ходил по павильону, размахивая микрофоном и расхваливая аудитории новых кандидатов, как урожай зерна на аукционе. Он был одет в точности как хэндлеры: белые кожаные штаны, жилет и расстегнутая на груди рубашка. Правда, поверх он надел хорошо сшитый белый хлопчатобумажный пиджак, что только усиливало его сходство с плантатором.
Одни члены Клуба усаживались прямо на траву рядом с подиумом, другие собирались группами, чуть поодаль в тени деревьев.
И тут на середину сцены вытолкнули лакомый кусочек восхитительной темной женской плоти. Женщину вел хэндлер. Он держал ее связанные руки высоко над головой. Это, конечно, было лучше, чем настоящий рынок рабов, когда обнаженный живой товар извивается в железных руках надсмотрщика.
— Алисия из Западной Германии, — провозгласил под громкие аплодисменты человек с микрофоном.
Хэндлер заставил Алисию покрутиться на месте, а затем выпихнул вперед, чтобы она прошлась по подиуму.
«Нет, — подумал я, а может, даже выдохнул сквозь сжатые зубы. — Нет, я еще не готов. И вообще, я должен жалеть ее, а не пялиться на ее аппетитную задницу и пунцовое лицо. Мы ведь с ней в одной упряжке».
С каким-то восхитительным надрывом Алисия дошла до конца подиума и быстро повернула назад, к распорядителю, явно делая над собой усилие, чтобы не перейти набег.
Толпа загудела. Некоторые женщины даже пробрались поближе к сцене.
Нет, невозможно. Они могут сделать со мной все, что угодно, если я останусь пассивным, но в том-то и незадача, что у меня ничего не получится. И все же, сколько раз я твердил это у Мартина, но каждый раз делал то, что мне велели. Вот так-то.
«Эллиот, здесь узкий круг гостей. А Клуб, он огромный…» — «Да, но я готов к этому, Мартин. Даже ты это признал».
Следующим на подиум вывели молодого человека по имени Марко. У него были упругие маленькие ягодицы и поразительно красивое лицо. Щеки у него были такими же пунцовыми, как и у Алисии, а напряженный член напоминал бронебойное орудие. Он сделал несколько неуклюжих шагов, хотя я не думаю, что это хоть кто-нибудь заметил. Толпа заволновалась, словно раб мужского пола смог пробудить в ней нечто такое, чего не смогла предыдущая рабыня.
Почувствовав на плече руку хэндлера, я словно окаменел. «Господи! Здесь же еще пятьдесят рабов, так почему ты не даешь мне передышки!» — пронеслось у меня в голове.
— Ты должен это сделать. — прошептала маленькая блондинка.
— Ты, наверное, шутишь, — пробормотал я в ответ.
— Тихо! И давай, Эллиот, пошевеливайся! — прикрикнул на меня хэндлер, немало удивленный тем, что я остался стоять как вкопанный.
Я был не в силах сдвинуться с места Распорядитель стал нервно оглядываться в поисках причины задержки. И тогда второй хэндлер грубо схватил меня за запястья, а третий вытолкнул вперед, к сцене. Я, конечно, слышал выражение «бить копытом», но никогда не делал этого вплоть до настоящего момента Я вдруг понял, что события вышли из-под контроля.
А теперь они силой тащили меня к павильону, совсем как раба на торжище в Древнем Риме, не оставив мне ни единого шанса, так как к первым трем присоединились еще двое красивых мускулистых хэндлеров.
— Я не могу этого сделать! — отчаянно отбиваясь, кричал я.
— Нет, можешь, — насмешливо ответил один из них. — И обязательно сделаешь. Причем прямо сейчас.
Туг они неожиданно меня отпустили, толкнув прямо к распорядителю, как будто знали, что стыд не позволит мне развернуться и по-тихому свалить.
Меня оглушил гром аплодисментов. Совсем как выстрел из ракетницы на скачках, когда сброшенный наездник пытается вскарабкаться на спину норовистой лошади. На секунду меня ослепил яркий свет. Я был не в силах пошевелиться. Просто беспомощно стоял на помосте на торговой площади в Риме, как любой другой привезенный товар. По крайней. мере, именно так на меня и смотрели.
— Ну давай же, Эллиотт! Спускайся по подиуму! — произнес в микрофон распорядитель капризным тоном.
Из первого ряда зрителей, сидевших на траве, донесся свист и ободряющие выкрики.
Мне показалось, что еще немного — и я начну пятиться, чтобы поскорее убраться с проклятой сцены. Но нет, все, что я делал, — это медленно, нога за ногу, шел по подиуму.
В голове было абсолютно пусто — это уже больше чем унижение; это наказание, это как идти с завязанными глазами по чертовой доске, зная, что тебя сбросят в море. Я вдруг весь покрылся потом, хотя член был твердым, как никогда.
Но тут ко мне снова вернулось зрение, и я увидел ощупывающие меня глаза, услышал еще более громкие аплодисменты и одобрительные возгласы. «Система во всем своем великолепии!» Тогда я намеренно замедлил шаг. Я принадлежал этим людям, и осознание этого доводило меня чуть ли не до оргазма. Я сделал глубокий вдох.
Повернуться и пойти назад оказалось чуть проще, так какого черта заставлять себя смотреть в глаза зрителям! Улыбки, кивки, восторженный свист! Вы, сукины дети! Вот вам! Не умничай, Эллиот! Не делай этого! Но я уже чувствовал, что расплываюсь в улыбке. Я остановился, сложил руки на груди и многозначительно подмигнул прелестной загорелой женщине, улыбавшейся мне из-под полей белой шляпы. Передние ряды прямо-таки взревели от восторга. И снова бурные овации. Черт, перестань скалиться и посмотри краем глаза на остальных! А теперь воздушный поцелуй той меленькой брюнеточке в бетой юбке-брюках. И правда, а почему бы не улыбнуться всем этим хорошеньким девчушкам, не подмигнуть им и не послать воздушный поцелуй?!
На меня со всех сторон обрушился смех и крики одобрения. Мне, похоже, удалось навести мосты между стеной и зрителями под деревьями. Так почему бы не повертеть задницей, как манекенщица на модном показе? Нет, какого черта! Никакого выдрючивания. Надо просто потянуть время, чтобы рассмотреть их получше.
А затем я поймал на себе взгляды компании ужасно сердитых парней. Из тех, с кем не хотелось бы встретиться в темном переулке. Казалось, они были готовы убить меня на месте. Распорядитель же как стоял, так и остался стоять, разинув рот.
— Шoу окончено, Эллиот, — взял на себя роль суфлера один из парней. — А ну пошли. Живо!
Меня будто окатил и холодным душем. Но ничего не оставалось делать, как помахать рукой споим фанатам и пойти назад. Не мог же я позволить им стащить себя со сцены.
Я двинулся назад, низко опустив голову. Словом, никого не вижу и вообще я опять хороший мальчик. Но уже через две секунды меня схватили за руки, стащили с лестницы и заставили опуститься на колени.
— Ну ладно, Мистер Индивидуальность, — сказал один из них дрожащим от гнева голосом, а другой ногой пихнул меня вперед.
Все, что я мог видеть, — это пара белых сапог. Они крепко держали мою голову, так что я даже, нравилось мне это или нет, губами касался белой кожи.
Затем кто-то, схватив меня за волосы, заставил поднять голову: на меня в упор смотрели чьи-то темно-карие глаза. Довольно угрожающий взгляд, как и у всех у них, и я почувствовал, что это, должно быть, часть той сладостной муки, когда «местные кондитеры» могут против твоей воли сделать так, чтобы у тебя кровь кипела на медленном огне.
Но у этого был такой голос, от которого душа уходила в пятки.
— Ну да, ты у нас, конечно, самый умный! Что скажешь, Эллиот? — произнес он с холодным негодованием. — У тебя, наверное, еще полно козырей в рукаве.
«А рукава-то и нет!» — подумал я, не решившись открыть рот. Дела и так приняли скверный оборот, можно сказать, просто ужасный, и я ума не мог приложить, как получилось, что все пошло вразнос так быстро. На самом деле я сам от себя этого не ожидал.
Меня плотным кольцом окружили хэндлеры, точно я был опасным животным, а выставка-продажа рабов тем временем шла своим чередом под аккомпанемент гудящей толпы.
Невозможно описать словами это чувство стыда, это чувство безысходности. Я облажался, черт бы меня побрал, я запаниковал, и я проиграл.
Я попытался принять смиренный вид, так как знал: самое худшее, что я мог сделать, — это начать оправдываться.
— Да, такое с нами впервые, Эллиот, — заметил кареглазый парень. — Этот номер, что ты выкинул. Ты здорово отличился.
Хорошее лицо и раздражающе зычный голос. И такая мощная грудь, что его рубашка, казалось, вот-вот лопнет.
— Как думаешь, что с тобой сделает наставник, когда узнает о твоем упрямстве? — поинтересовался он.
Он помахал чем-то у меня перед носом. Это оказалось толстым фломастером. Похоже, я все же пробормотал что-то типа «черт» или «дерьмо».
— Ни звука! — пригрозил он. — Если не хочешь, чтобы тебе заткнули рот.
Я вдруг почувствовал, что в мою спину вдавливают фломастер, и услышал, как он вслух произносит то, что пишет: «Строптивый раб».
Потом меня рывком подняли. Но почему-то стоять оказалось еще хуже. Кто-то из хэндлеров наотмашь стеганул меня хлыстом. А потом на меня обрушился град ударов, так что я еле устоял на ногах.
— Глаза вниз, Эллиот! — приказал хэндлер. — Руки за голову.
Он прижат фломастер к моей груди, и я с трудом сдержатся, когда он, громко выговаривая слова по буквам, написал ту же фразу. Я сам не понимал, почему такая безобидная вещь оказалась столь мучительной для меня. И поднявшееся в душе чувство раскаяния снова не на шутку меня испугало.
— Почему бы не привязать его к столбу и не выпороть? — предложил кто-то. — Это хорошо вправит ему мозги. А потом можно и в зал вести.
«Ну что вы, ребята! Я просто новый мальчик на аукционной подставке!»
— Нет. Надо, чтобы он был в форме перед встречей с наставником, — ответит первый. — И пусть наставник сам решит, что с ним делать, — сказал он и, подняв мне подбородок кончиком фломастера, добавил: — И не вздумай выкинуть что-нибудь еще, Голубые Глазки. Ты даже представить себе не можешь, как ты попал!
Потом меня отпихнули в сторону со словами «Стой, где стоишь». Придя в себя, я оглянулся, чтобы украдкой посмотреть «на хороших мальчиков и девочек».
Рыжеволосый раб, демонстрируя должное смирение, как раз начал проход по подиуму под одобрительный свист толпы. А маленькая блондиночка смотрела на меня, как на героя. Черт!
И все же, что со мной было не так? Почему я затеял всю эту клоунаду? Я все делал правильно, пока не пришлось на них посмотреть, не пришлось им улыбаться.
А теперь я изгой в этой системе, в которую так стремился попасть. Я сражаюсь с ней, вместо того чтобы влиться в нее, как сражался с миром за пределами Клуба.
«Ты готов, Эллиот. Ты сможешь справиться со всем, что с тобой там произойдет. Но разве это то, что тебе действительно нужно?»
Да, черт возьми, Мартин! И этот мелкий сукин сын сделал понятия «дисциплина» и «унижение» даже более реальными для меня, чем я себе представлял.

6. 
Лиза. Бизнес и только 

Когда я вошла в кабинет Ричарда, он сидел у окна и, сдвинув солнечные очки на макушку, наблюдал за рабами в саду.
Увидев меня, он тотчас же поднялся и, улыбнувшись, направился ко мне своей ленивой томной походкой. У него были густые рыжеватые волосы, глубоко посаженные глаза, кустистые брови и испещренное глубокими морщинами загорелое лицо, что характерно для всех техасцев. Из-за жаркого сухого климата морщины эти появляются у них уже в раннем возрасте и остаются на всю жизнь.
Всякий раз, как я смотрела на него, я вспоминала полученное им в Клубе прозвище: Волк.
— Лиза, дорогая! — воскликнул он. — Мы по тебе скучали. Даже не буду говорить, как сильно, чтобы не расстраивать. А ну, быстренько поцелуй меня!
В двадцать четыре года он стал самым молодым старшим администратором и наставником кандидатов за всю историю Клуба, а еще он был самым высоким среди инструкторов.
Мне, конечно, хотелось верить, что рост тут вовсе ни при чем, а все дело в его манере поведения, но при таких манерах, как у Ричарда, рост очень даже был при чем.
Он легко справлялся с рабами, вытряхивая из них душу и раздавая удары хлыстом направо и налево, причем удары неожиданно сильные при таких ленивых, замедленных движениях.
Несмотря на глубоко посаженные глаза, настороженно смотрящие на мир, у него была обезоруживающая улыбка и открытое лицо, заинтересованное выражение которого, казалось, свидетельствует об искреннем расположении к каждому рабу.
Он был просто идеальным наставником кандидатов, так как умел все прекрасно объяснять. И как администратор он был лучшим.
Ричарду безумно нравилась его работа, которая поглощала его целиком. Он был, если можно так выразиться, болезненно привязан к рабам, находящимся под его началом, и фанатично предан Клубу. Я снова остро почувствовала это, когда обняла его и чмокнула в щеку.
— Я тоже, скучала по тебе. По всем вам, — ответила я.
Собственный голос показался мне чужим. Да, похоже, я все еще не пришла в себя.
— У нас небольшая проблема, моя красавица, — произнес он.
— Сейчас? Когда кандидаты уже готовы? А что, дело срочное?
— Думаю, ты все быстро уладишь, но без тебя нам не обойтись. — Он сел за стол и достал досье. — Новый член Клуба Джерри Макаллистер. Полное обслуживание в течение года. Его пребывание спонсировали не менее полдюжины членов Клуба, причем они сейчас здесь, объясняют ему, что надо делать, но он не знает, с чего начать.
Термин «полное обслуживание» означает, что человек внес максимальный членский взнос — 250 000 долларов в год, получив право приезжать и уезжать, когда ему будет угодно. При желании можно было провести здесь целый год. Но этого никто никогда не делал. Таким образом, Клуб работал, можно сказать, почти как банк, с учетом того факта, что никто не производил окончательный расчет сразу по приезде.
Я села за стол и открыла досье. Сорокалетний миллионер, занимающийся персональными компьютерами, из Силиконовой долины, Калифорния, огромное поместье в графстве Сан-Матео, частный самолет «Лир».
— Он уже успел пропустить пару стаканчиков с друзьями на террасе, — объяснил Ричард. — А сейчас он у себя в номере и ждет, чтобы ему немного помогли. Хочет молодую рабыню. Темные волосы, темная кожа. Я отправил к нему Синтию, но он ее отослал. Говорит, что ему надо чуткое руководство: типа подсказать, на какие кнопки нажимать, как у них там говорят. Так вот, я тут подумал: может, заскочишь, поговоришь с ним, пообещаешь заглянуть после полудня.
— Нет, мне бы не хотелось, — сказала я и подняла телефонную трубку: — Найдите мне Монику прямо сейчас.
Моника была единственным инструктором, кому я могла это доверить, и вообще, если ее там нет, то придется идти самой. Но она там была.
— Привет, Лиза! Уже иду.
— Ну так сделай крюк! Договорились?
И я поделилась с Моникой информацией о Джерри Макаллистере: гетеросексуал, умеренно курит, пьет, возможно, нюхает кокаин, трудоголик и все такое.
— Попроси, чтобы тебе в помощь дали Дебору, — продолжила я. — Скажи ему, что вернешься после ознакомительной лекции для новых рабов. А затем пусть включается Дебора. Она способна, ни слова не говоря, сделать из Питера Пэна маркиза де Сада.
— Конечно, Лиза. Предоставь это мне.
— Спасибо, Моника. У тебя пятнадцать минут. Не опоздай на ознакомительную лекцию. Пообещай ему, что мы обе придем после полудня. — Я повесила трубку и посмотрела на Ричарда: — Ну что, все нормально?
— Конечно. Я просто подумал, что ты захочешь сама все уладить. Мы ведь вполне можем задержать начало лекции на пару минут…
И все тот же озабоченный взгляд в мою сторону. Совсем как у Дианы и Дэниела.
— Я просто еще не отошла после отпуска, — предупредила я уже надоевший вопрос. — Самолет задержался.
Я скользнула взглядом по бумагам на столе. В Клуб прибыл инструктор, который готовил людей-пони. Он хотел поставлять нам рабов-рикш уже в упряжи, с мундштуком и поводьями. Хмм. Очень мило. Но почему же тогда от всего этого так разболелась голова?
— Не заморачивайся, — сказал Ричард, пристроившись к другому концу стола. — Мы поглядим на эту милую конюшню завтра.
— А это что такое? — спросила я, взяв в руки нацарапанную телефонограмму. — Что-то о мальчишке, обвиняющем нас в принуждении.
— Полный бред. Смазливый юный фавн, точь-в-точь персидский мальчик, заявил нашим парням на яхте, что он пленник, что его похитили в Стамбуле — ни больше ни меньше. Он лжет. Он приехал из Нового Орлеана и просто струхнул в последний момент.
— У тебя весьма позитивный взгляд на вещи.
— Мы привезли его сюда сегодня утром. Сейчас с ним работает Лоуренс. Десять к одному — он уже сознался, что просто струсил. Если его и взяли в плен, то разве что во дворце Дария во время похода Александра Македонского.
Я потянулась к телефонной трубке.
Никому не нравится беспокоить хозяина, когда тот с рабом в частной студии, но этот вопрос следовало утрясти немедленно.
Телефон звонит очень тихо, и всегда интересно наблюдать за тем, как по-разному реагируют на него рабы. Так, на некоторых телефонный звонок действует очень плохо, полностью разрушая чары. И наоборот, у других только усиливает рабскую покорность. Хозяин прерывает свои занятия, чтобы ответить на звонок, а раб послушно ждет.
— Да? — как всегда шепотом произнес Лоуренс.
— Ну, как успехи? — поинтересовалась я.
— Он во всем сознался, — раскатисто рассмеялся Лоуренс. — Он просто запаниковал. Но тебе стоит послушать, что он там насочинял. Я дам тебе пленки. — Тут Лоуренс куда-то пропал. Вероятно, давал указания рабу. — Самая лучшая часть — это о том, как его накачали наркотиками, — продолжил Лоуренс. — Представляешь, раздели догола, связали и отвезли на север в Восточном экспрессе. Надо же, Восточный экспресс! Вот теперь думаю: то ли отправить его в подвал на три дня, чтобы его хорошенько выпороли, то ли заняться этим самому.
— Займись сам. Если он действительно до смерти напуган, полагаю, очень важно, чтобы это сделал ты. Накажи его за ложь, но, сам знаешь, не перестарайся. Иначе толку от него уже не будет.
— Я тоже так думаю, но наказать его все-таки стоит.
— И дай мне пленку. Хочу услышать всю историю. — сказала я и положила трубку.
И тут же у меня в голове родился роскошный сценарий, что-то вроде создания парка развлечений, по которому можно будет ездить. А что, если нам обзавестись поездом с большим старинным паровозом и затейливыми старомодными пассажирскими вагонами? Мы могли бы перевозить на поезде рабов, выставлять их на продажу прямо на платформе, привлекать рабов для участия в коротких сессиях в спальных вагонах.
Нет, не Восточный экспресс, а Райский экспресс. Мне понравилось. Я уже видела витиеватую надпись золотыми буквами: «Райский экспресс». Да, в этом экспрессе все будет выполнено в стиле эпохи короля Эдуарда. И вполне возможно, когда мы расширимся, нам действительно понадобится транспортное сообщение. Мы смогли бы проложить мили железнодорожных путей…
И я вдруг увидела, как дорога уходит вдаль, словно суши и моря больше не существовало, а Райский экспресс все шел и шел под парами вперед, в неведомые края, разрезая светом прожектора, подобного глазу циклопа, ночную мглу…
— Надо же, а ты, похоже, размякла, — неожиданно подал голос Ричард.
Его голос вернул меня к реальности. Ведь я только что видела, как в белом платье сажусь в Райский экспресс.
— В прошлом году ты отправила бы парня на две недели на тяжелые работы.
— Да неужели?
На мне была белая шляпа, в руках белая сумочка. Словом, одета я была, совсем как та девушка, которую вспоминает старик в фильме «Гражданин Кейн», девушка, которую он много лет назад увидел на пароме и которую уже не смог забыть никогда.
«На ней было белое платье…» Он это говорит? Какое сладостное безумие — думать о том, что кто-то сможет и меня запомнить такой. А ведь где-то в моем багаже лежит новое белое платье и белая соломенная шляпа с длинными белыми лентами…
Ну а как это будет смотреться с черным кожаным ремешком для часов и высокими сапогами?
— Думаю, ты приняла правильное решение, — вернул меня на грешную землю Ричард.
Я подняла на него глаза, пытаясь понять, о чем он говорит.
— Так или иначе, но это сработает, — продолжил он. — Здесь нужен тонкий подход. Пока существуют такие вещи, как твердая рука и руководство, все будет работать.
— Мальчик напуган, — сказала я. Он ведь говорил именно о том мальчишке? — Который час? — спросила я.
— Через пятнадцать минут рабов приведут в зал. И не вздумай говорить, на кого положила глаз. Я хочу отгадать.
— И слышать ничего не хочу, — натянуто улыбнулась я.
Ричард всегда оказывался прав. Изучив досье, он мог подобрать раба для перспективного инструктора, безошибочно определив, кто кого выберет. Остальные, естественно, должны были соревноваться, торговаться, чтобы получить раба. Но я имела право выбирать первой.
— Один светловолосый господин по имени Эллиот Слейтер, — продолжал он меня поддразнивать.
— Но как ты это делаешь? — Я почувствовала, что краснею. Наверное, уже красная как рак. Просто смешно. Ведь мы уже тысячу раз играли в эти игры.
— Эллиот Слейтер — крепкий орешек, — сказал он. — Из тех, кто настроен вполне серьезно. И к тому же очень красив.
— Они все очень красивы, — уклончиво ответила я. — А как насчет этой девчушки из Лос-Анджелеса, Китти Кантвелл?
— Скотт в нее уже влюбился. Но могу поспорить, что ты выберешь Эллиота Слейтера.
Скотт был старшим инструктором. Нас троих — Скотта, Ричарда и меня — даже называли Святой Троицей, и именно мы стояли во главе Клуба.
— Хочешь сказать, я должна уступить Скотту? — поинтересовалась я.
Как инструктор, Скотт был настоящим художником. И если он кого-то выбирал, то этот кто-то половину времени исполнял роль модели, так сказать, наглядного пособия в классной комнате. Блестящая возможность для раба.
— Глупости, — рассмеялся Ричард. — Скотт точно так же влюблен и в Слейтера. Но, зная тебя, похоже, готов пойти на попятную. К тому же Слейтер учился у твоего наставника Мартина Халифакса в Сан-Франциско. А Халифакс посылает сюда гениев, философов, просто одержимых. Как он там формулирует: «Читает русские романы, не пропуская ни слова»?
— Да ладно тебе, Ричард! — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — Мартин — романтик. А мы имеем дело с плотью и кровью.
Разговор этот почему-то перестал мне нравиться. И снова это ужасное чувство отчаяния, словно я могу упустить нечто важное. А еще ужасно болела голова. Нет, в жизни больше в рот не возьму этот джин!
— Лиза любит Эллиота! — нежно пропел Ричард вполголоса.
— Да заткнись ты наконец, — резко оборвала его я, сама удивившись своей грубости. — Я просто хочу сказать: поживем — увидим. Вы, парни, для меня уж больно умные.
— Ну пошли! Там уже все собрались, — сказал он. — И пошевеливайся, пока телефон снова не зазвонил.
— Хорошая идея.
Рабов наверняка давно привели в зал.
— Спорим, ты выберешь Слейтера. Если нет, то я попал на сто баксов.
— Это нечестно — говорить мне об этом, — ответила я с вымученной улыбкой.
Скотт ждал нас в холле, узкие черные брюки и пиджак обтягивали его, как вторая кожа. Он, как всегда, приветствовал меня нежным поцелуем и дружески обнял за талию.
Инструкторы за глаза звали его Пантерой. Это прозвище ему удивительно подходило, так же как Ричарду прозвище Волк. Скотт всегда притягивал меня физически, но переспать мы так и не решились, и при каждой нашей встрече это создавало приятное напряжение, атмосфер у легкого флирта. У Скотта можно было получить неплохой урок чувственности, просто наблюдая за тем, как он движется.
Я притянула его к себе. Сплошные мускулы. И такой горячий!
— Если все это ради раба по имени Эллиот Слейтер, — начала я, — то не пытайся меня умаслить. Это нечестно.
— Лиза всегда получает то, что хочет, — ответил Скотт, подкрепив свои слова еще одним долгим поцелуем. — Но, возможно, не так быстро, как она думает.
— Что ты имеешь в виду?
— Твой мальчик, солнышко, — настоящий живчик. Он сейчас в павильоне такое шоу устроил, что чуть крышу не сорвал.
— Устроил что?
— Взял и взорвал показ, — рассмеялся Скотт. — Так что пришлось его разжаловать.
— Ричард! — воскликнула я, резко повернувшись к нему.
— Не надейся, что я буду столь же снисходительным, как ты, дорогая, — ответил Ричард. — Меня не так-то легко смягчить.

7. 
Эллиот. Судилище 

У меня сердце чуть было не выскочило из груди, когда я понял, что шоу в павильоне подходит к концу. Остальных рабов отправили вперед, разбив на пары, совсем как школьников, только голых.
Наконец один из хэндлеров подошел ко мне, приказал опустить голову и идти следом.
Со стороны столиков на меня посылались насмешки и язвительные замечания, слова «Строптивый раб», словно неоновая вывеска, светились у меня в мозгу.
Несколько раз хэндлер приказывал мне остановиться и стоять смирно.
И я послушно выполнял его команды, стараясь не обращать внимания на тихое жужжание разноязыких голосов вокруг меня.
А тем временем хорошие парни уже исчезли из виду.
Но очень скоро мы подошли к зданию под пологой крышей, наполовину скрытому банановыми деревьями и листвой, и вошли в устланный коврами коридор, который вел в огромный, ярко освещенный зал.
Все рабы уже были в сборе, и началось что-то вроде вводного курса.
Я почувствовал, что краснею, когда меня демонстративно провели мимо всех и поставили в первый ряд.
Высокий молодой человек с узким лицом и рыжеватыми волосами уже начал что-то говорить собравшимся, но, увидев нас, прервался, удивленно спросив:
— Это что такое?
Здесь, пожалуй, было еще хуже, чем в павильоне. Я весь напрягся и попытался напустить на себя вид кающегося грешника.
— Строптивый раб, сэр, — ответил хэндлер с неприкрытой злобой. — Только втроем нам удалось затащить его на сцену.
— Понятно, — буркнул рыжеволосый.
Слова, казалось, эхом разносились по залу. Все униженные смотрели на меня, широко раскрыв глаза. И я снова попытался понять, откуда у меня это чувство стыда, но так ни к чему и не пришел.
— А не рано ли вы загордились, мистер Слейтер? — спросил рыжеволосый.
Меня неприятно удивило, что он знает мое имя. А ведь он даже не дал себе труда взглянуть на тонюсенький золотой браслет у меня на запястье. Ничего себе! Я так и не осмелился поднять глаза, но все же успел заметить, что он не только высокий, но и поджарый, а еще очень загорелый, словно все дни проводит под парусом. Я видел также окружавшие нас стеклянные стены, а за ними мужчин и женщин. А еще несколько человек стояли за спиной рыжеволосого.
Казалось, все стали свидетелями моего позора. А так как все они были в черном, я понял, что эта злобная толпа, должно быть, инструкторы, истинные тяжеловесы Клуба.
Черные кожаные сапоги, юбки, штаны, а сверху белые блузки или рубашки. С крючков на их поясах свисали черные плетки. Мартин, конечно, рассказывал, что в этом раю только высшее начальство одевалось в черную кожу, но я все же оказался не готов к такому зрелищу.
Мужчина начал расхаживать взад и вперед, словно рассматривая меня со всех сторон, и его поза, его манера переносить тяжесть тела с одной ноги на другую излучали властность.
Я тупо посмотрел на четырех явно напуганных рабов, стоявших справа от него, лицом к залу. У всех потные, красные лица. На их животах и на груди, как и у меня, что-то написали фломастером. А еще над ними, похоже, хорошо поработали плетью. «Моя компания. Плохие парни», — мрачно подумал я. Да, дело труба. Ну чем не старомодная классная комната, где учитель в сюртуке выволакивает тебя к доске, чтобы выпороть перед всем классом.
— Я наслышан о представлении, которое вы устроили в саду, мистер Слейтер, — сказал рыжеволосый инструктор. — Я имею в виду то маленькое шоу, что вы устроили на подиуме.
«Они, наверное, подбирают этих парней по голосам, — подумал я. — Ну точь-в-точь школьный учитель из романа Диккенса. Но, прошу меня извинить, я лучше почитаю «Робинзона Крузо» вместо…»
— Ты вполне заслуживаешь премии за инициативность, если бы у нас таковая была.
Я слегка покачал головой, чтобы показать, как глубоко сожалею о своем поведении. Это было ужасно.
— Но нам здесь, Эллиот, инициатива не нужна, — сказал он, подойдя поближе.
Теперь его рост казался столь же угрожающим, как и его голос. Мужчину такого роста следовало бы усыпить под наркозом, чтобы укоротить ноги на пару дюймов.
— Ты раб. И, похоже, никак не можешь зарубить это себе на носу, — продолжил рыжеволосый и, замолчав для пущего эффекта, добавил: — Мы здесь для того, чтобы помочь тебе осознать непреложные правила Клуба, а заодно и вырвать с корнем твою гордость.
Сейчас мне уже не было нужды напускать на себя несчастный вид. Казалось, он живьем сдирает с меня кожу. Тишина этого проклятого места действовала на нервы.
У меня снова возникло такое чувство, будто только это место и реально, а за его пределами другой реальности нет. Я всегда был плохим маленьким мальчиком, нуждающимся в жесткой коррекции поведения, и вот теперь мир для меня сузился до размеров этой простой истины.
В довершение всех неприятностей в комнату стремительно вошла одна из женщин-инструкторов. Ну и ладно. Ты ведь знал, что рано или поздно это случится. Тогда держись! Но слово «беззащитность» обрело для меня новое звучание. Я видел ее тень, чувствовал запах ее духов.
Ароматы и секс — адская смесь.
Я обратил внимание на ее сапоги. Миниатюрные, идеально облегающие щиколотки. Я слышал свое тяжелое дыхание, слышал, как бьется сердце. (Успокойся, Эллиот! Без паники!) Довольно высокая, хотя, конечно, ниже, чем нависший надо мной инструктор, и изысканная, как духи. Длинные каштановые волосы темной вуалью падали ей на плечи.
Инструктор неожиданно схватил меня за руку и развернул спиной к залу. Теперь я не мог их видеть, но от одной мысли, что мой зад выставлен на всеобщее обозрение, у меня внутри все похолодело.
Я стоял, уставившись в пол, и слышал только слабое позвякивание: это инструктор снимал с крючка плеть. Ну вот, началось. Мы в классе. Обжигающие удары по ягодицам и икрам. Фокус был в том, чтобы не дернуться и не издать ни звука. Затем меня раскрутили и грубо толкнули вниз, заставив встать на колени перед рыжеволосым, так что мне пришлось вытянуть руки, чтобы не уткнуться носом в пол. На сей раз меня начали стегать сзади по шее, чего я не ожидал. Били так сильно, что мне пришлось закутить губу, чтобы не застонать. Я вдруг почувствовал запах кожи его сапог и штанов. И тут я неожиданно для себя, без всякого к тому принуждения, поцеловал эти сапоги. В голове потемнело. Мысли путались.
— A-а, вот так-то гораздо лучше, — сказал инструктор. — Ну вот, теперь ты просишь прощения, хотя и лишне манерно.
Я продолжал находиться в состоянии легкого шока.
— А теперь вставай, руки за голову и марш к остальным наказанным рабам!
Еще пара смачных ударов — и новое унижение: меня поставили вместе с непослушными рабами и заставили стоять столбом лицом к собравшимся.
Ряды идеальных тел, обнаженные бедра, розовые половые члены в спутанных волосах. И тут я заметил за стеклянными перегородками еще несколько смотровых комнат, которые находились на другом уровне. Оттуда на нас внимательно смотрели не только мужчины, но и женщины. Ничего ужаснее этой аудитории для меня не могло быть.
Экзекуция продолжалась. На меня снова обрушился град ударов, и я снова с трудом удержался, чтобы не издать ни звука, ни стона.
Я пытался успокоиться, подавить ощущение собственного ничтожества, побороть желание сдаться. Боль накрывал а меня горячей волной, пульсируя в каждой клеточке тела.
Неожиданно справа от себя я увидел ту высокую женщину-инструктора, ее продолговатое лицо с огромными карими глазами. Какая женщина! Просто потрясающая!
Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Что же со мной происходит? Ведь другие мужчины-рабы находятся точно в таком же унизительном положении.
— Как поживает твоя гордость, Эллиот? — язвительно спросил инструктор, встав прямо передо мной.
Он взял плетку двумя руками, высоко замахнулся, а потом поднес к моим губам.
И я поцеловал ее, поцеловал так, как добрые католики целуют крест в Страстную пятницу, и от прикосновения к кожаной плетке мне вдруг стало жарко, а по всему телу разлилось приятное тепло.
Это было какое-то странное чувство полного расслабления. Я так и застыл, прижав губы к коже. Перед глазами все поплыло, меня захлестнуло жаркой волной, подавившей желание сопротивляться. Мне лаже не надо было смотреть на инструктора. Я и так знал, что он все понял. Когда он отвел плетку от моих губ и шагнул в сторону, я, похоже, ненадолго потерял сознание.
А потом еще несколько мучительных секунд, совсем как тогда, на подиуме, когда я смотрел на толпившихся вокруг гостей. Но теперь я смотрел на женщину-инструктора. Это продолжалось всего мгновение, а потому не думаю, что рыжеволосый успел что-нибудь заметить.
Лицо, за которое женщины готовы были бы жизнь отдать! Я уставился вниз, замерев. Перед глазами все плыло, словно в тумане.
— А теперь маленький урок послушания. Будем учиться поднимать подбородок и смотреть прямо в глаза своих послушных товарищей, — прошептал рыжеволосый инструктор.
Что, мне смотреть на это сборище хорошистов и хорошисток! Да он, наверное, шутит!
Но я сделал все как он велел: поднял голову и посмотрел на них.
— Класс! Всем смотреть на наказанных, — велел рыжеволосый. (И все взгляды устремились на нашу пятерку.) — А теперь продолжим занятия, как будто этих маленьких недоразумений и не было вовсе, — сказал инструктор. — И если кто-нибудь из наших плохих мальчиков и девочек посмеет шевельнуться или издать хотя бы один звук, мы будем вынуждены снова прерваться.
Он отошел от меня и повернулся лицом к первым рядам кандидатов, и я наконец-то смог его хорошенько разглядеть. Очень высокий, широкоплечий, довольно стройный, с копной рыжих волос.
Белая шелковая рубашка с длинными рукавами, отделанными кружевами, прямо-таки как у классического пирата. Красивый сукин сын, хотя глаз, похожих на два тлеющих уголька, как пишут в плохих романах, было практически не видно из-за кустистых бровей.
— Как я уже говорил до этого достойного всяческого сожаления инцидента, — неторопливо и очень спокойно начал он, — вы теперь, все вы, являетесь собственностью Клуба. Вы существуете для его членов, для их удовольствия. Удовольствия смотреть на вас, трогать вас, пороть вас и использовать вас по собственному желанию. Здесь у вас нет индивидуальности. Все вы просто рабы. Ваши личные инструкторы будут вас кормить и обучать, а также ухаживать за вами.
Теперь его голос звучал не только спокойно, но и, можно сказать, дружелюбно. Но я видел, как рабы ежились под его взглядом, осмеливаясь смотреть на него лишь исподтишка. Им, наверное, было тяжелее, чем мне, поскольку они не смогли набраться мужества. Можно, наверное, провести здесь два года, так и не сумев набраться мужества, и в конце срока умереть в результате нервного срыва. Что может быть хуже! Нижний эшелон. Смешно.
— К вам будут присматриваться, — продолжил инструктор. — Вас будут изучать. Инструкторы, хотите вы того или нет, будут находить ваши уязвимые места: чего вы стыдитесь, от чего возбуждаетесь, что укрепляет или, наоборот, ослабляет ваш дух, — чтобы впоследствии вы сумели проявить себя наилучшим образом. И все это делается ради того, чтобы вы могли доставлять максимальное удовольствие вашим хозяевам — членам Клуба. То, что вы ощущаете потребность в наказании, то, что вы страстно его желаете и обязательно должны его получить — пусть даже сейчас вы испуганы и глубоко сожалеете о содеянном, — то, что вы отдали себя в рабство, чтобы получить его, то, что ради этого вы выставили себя на самых дорогих аукционных площадках, — все это одно из самых загадочных случайных стечений обстоятельств, которые предлагает нам жизнь. И по мере того как вы будете трудиться здесь в поте лица, не ожидая ни жалости, ни пощады, вы будете получать то, чего так страстно желали, причем в таком виде, о каком даже помыслить не могли, и все ваши самые дикие фантазии пройдут здесь проверку на прочность. И опять, хочу повторить, все это делается на благо ваших хозяев, а также ради ваших инструкторов, представляющих интересы ваших хозяев и хорошо понимающих их нужды и потребности. Именно ради них — ваших хозяев и хозяек, наших дорогих гостей — и существует Клуб.
Он замолчал и, сложив руки на груди, под позвякивание свисающей плетки, медленно прошелся перед аудиторией, на секунду повернувшись ко мне узкой спинок. Я заметил, что некоторые рабы уже просто тряслись от страха, слышал, как рядом со мной судорожно всхлипывает один из них.
— Вам будет одновременно приятно и неприятно узнать, — продолэил инструктор, — что здесь вы станете предметом неослабного внимания, что вам придется постоянно и тяжело трудиться. В настоящее время на открытие сезона прибыли три тысячи членов, и все апартаменты и спальни уже заполнены на три четверти. Красота, разнообразие, напряжение… Этого ждут от нас гости, и, должен заметить, у них ненасытные аппетиты. Члены Клуба не оставят вас без внимания.
Я попытался представить себе, что стою и слушаю эти слова вместе со всеми, а до того вместе с другими спокойно прошел через сад, не выкинув этого дурацкого коленца, и курс моего обучения проходит спокойно и без эксцессов.
— И конечно, мы будем неустанно заботиться о вашем здоровье, — произнес он. — Вас будут кормить три раза в день, иногда вместе с хозяевами, ради их развлечения, иногда в одиночестве, вы будете упражняться и загорать, вас будут массировать, купать, умащивать. И никакое наказание на самом деле не причинит вам физического ущерба. Никаких ожогов и других непоправимых повреждений кожи. Вы постоянно будете под наблюдением, а ваши инструкторы — всегда рядом. За все это время здесь не было ни одного инцидента и, надеюсь, не будет. Но вы существуете, чтобы дарить наслаждение, и именно ради этого вас холят и лелеют, именно ради этого вас секут, унижают и держат в состоянии сексуального возбуждения — все ради того, чтобы в том или ином виде дарить наслаждение вашим хозяевам.
Он остановится прямо передо мной, лицом к залу. Я увидел, как он, вытянув руку, дотронулся до груди миниатюрной рабыни, стоявшей с самым несчастным видом. Она горько плакала, слезы текли ручьями по крошечному личику. Когда он провел пальцами по ее плоскому животу, она вздрогнула и подалась вперед всем телом.
— Ну вот, вас представили Клубу. Пока чисто формально — подытожил он, сделав шаг назад. — Но сегодня вечером вас представят уже в более торжественной обстановке, со специальным действом, в котором вы примете активное участие.
Ну а мы? И что, черт побери, будет с нами?
— И для того чтобы вас к этому подготовить, подготовить к обучению, вас передадут определенному инструктору, который сделает свой выбор с учетом ваших индивидуальных характеристик. Ваш персональный инструктор будет знать все лучше, чем вы сами; он будет следить за вашим поведением, физическим состоянием, руководить вашими занятиями спортом, заниматься специальным обучением, договариваться с заинтересовавшимися вами гостями. Он или она будет дисциплинировать вас, развивать вас, совершенствовать вас, с тем чтобы вы смогли стать опытными и знающими рабами. И позвольте вас предупредить, что если вы считаете, что уже подготовлены, если вы полагаете, что уже все знаете и о хлопалках, и о плетках, и о инструкторах, и о хозяине, и о хозяйке, то вам еще многому предстоит научиться в Клубе. На самом деле было бы вполне разумно с вашей стороны ожидать, что эти несколько месяцев обучения станут для вас настоящим потрясением. А именно: вы должны быть готовы к любым неожиданностям. И еще зарубите себе на носу, что теперь другие будут управлять вашей душой и телом, даже его отдельными частями. Если вы пойдете на сотрудничество, если полностью отдадитесь в руки своего инструктора, то существенно облегчите себе жизнь, но, хотите вы того или нет, вам все равно придется сдаться. — Тут он посмотрел на наши испуганные лица и, повысив голос, добавил: — И начиная с этого момента для всех обязательны абсолютное послушание, молчание и, конечно же, абсолютное подчинение всем, кто вас здесь обучает, вас здесь использует и по своему общественному положению стоит выше вас. На этом острове даже последние кухонные работники и рабочие в саду все равно будут выше вас, так как ниже вас здесь нет никого. Вы настоящие рабы, настоящая собственность, и боже вас упаси сделать хоть малейшее движение, малейший жест, которые могут быть расценены как непослушание или строптивость. Но самое суровое наказание ждет тех, — сказал он, повернувшись к залу спиной, — кто хотя бы заикнется о побеге, не говоря уже о том, что попытается убежать. Любые мольбы об освобождении будут приравнены к попытке побега. И надо ли говорить, что убежать отсюда невозможно. И время наказания за эти проступки не входит во время действия контракта, независимо от продолжительности наказания. Например, если вы здесь на два года, время наказания за попытку побега или бунта не будет засчитано.
Он сделал паузу и повернулся лицом к нам. Я чувствовал на себе его взгляд, хотя старался смотреть мимо него, как и та прелестная черноволосая рабыня.
Мне хотелось увидеть высокую темноволосую женщину-инструктора. Так где же она? Меня немного пугало, что она может совершенно спокойно перемещаться по залу, тогда как я, будучи пленником, вынужден был стоять столбом. Но тут ко мне подошел мужчина-инструктор.
Я заметил переливающийся шелк его рубашки, полоску кружева вокруг мощного запястья. У меня вдруг заныли ноги. Пока инструктор ходил вдоль рядов, я попытался принять более удобное положение. И снова в зале кто-то громко всхлипнул.
— Но такие проступки — большая редкость, — продолжил рыжеволосый инструктор. — Здесь самый распространенный грех, как свидетельствует наша маленькая экспозиция, — это строптивость. Упрямство, импульсивность, бунт, с чем мы и столкнулись сегодня. Пятеро непокорных рабов, которые успели запятнать себя, даже не начав служить.
Он еще раз остановился, по очереди оглядел каждого из нас с ног до головы, и тут я увидел, что вперед выкатили огромную металлическую стойку. На редкость безобразная штуковина. Большая белая платформа на колесиках с толстыми стальными рейками по краям, поддерживающими длинную перекладину. Что-то вроде стойки для вешалок в магазине одежды. Только вот эта была явно не для одежды. Рейки слишком уж толстые, установленные высоковато, да и крюки, вделанные в перекладину, уж больно массивные.
Инструктор окинул стойку внимательным взглядом и двинулся в сторону ближайшего к нему наказанного раба.
— Джессика, — произнес он нараспев. — Непослушная, боязливая, трусливая, пытавшаяся убежать от тех, кто ее осматривал! — добавил он с ноткой презрения в голосе.
И тут я снова услышал тихое всхлипывание.
— Пять дней на кухне, драить, стоя на коленях, кастрюли и сковородки, развлекать кухонный персонал. Вот так-то. Надеюсь, это поможет ей осознать свое истинное предназначение, — закончил он под горестные стоны рабыни.
И уже через секунду я увидел, как она висит головой вниз, подвешенная к крюку за шнур, продетый через белые кожаные кандалы у нее на щиколотках.
Нет, со мной такого произойти не может! Я не буду висеть вот так, на крюке!
Но что бы я ни думал, это, конечно, произойдет. И очень скоро. Причем на сей раз даже делать ничего не придется. Просто стоять и ждать. А тем временем на спине у рабыни затейливыми буквами вывели слово «Кухня».
Инструктор уже зачитывал приговор следующему рабу:
— Эрик. Обвиняется в упрямстве и отказе выполнять элементарные приказания хэндлера. Полагаю, что пять дней на конюшне, где он поработает конюхом для лошадок и сам станет лошадкой д ля конюхов, будет достаточно.
Краем глаза я увидел, как мощного раба подняли вверх так же легко, как и женщину, и подвесили за щиколотки вниз головой. Сердце билось так сильно, словно выстукивало мой приговор: «Да, сэр. Еще немножко — вас точно так же подвесят. И что тогда? Пять дней заключения! Ну нет. Пожалуй, пора звонить домой. Перегрузка сети. Отказ оборудования. Предохранители вот-вот полетят».
— Элинор. Своевольная, независимая, слишком гордая, резкая с гостями!
И тут же мимо меня пронесли блондинку со связанными щиколотками и черным кожаным кляпом во рту.
— Пять дней в прачечной будут для нее школой стирки и глажки, — произнес инструктор, и тут же соответствующее слово было написано на ее красивой спине.
Голова моя бешено работала. Передо мной оставался только один раб. Кухня, конюшня, ох! Нет, этого нельзя было допустить. Необходимо срочно переписать сценарий.
Тут слева от себя я снова заметил ту женщину-инструктора. Духи. Стук каблучков.
— Грегори, — провозгласил рыжеволосый инструктор. — Очень молодой, очень глупый и очень дерзкий. Его преступление — это скорее неловкость и нервозность, нежели…
Раб, уже не сдерживаясь, жалобно застонал.
— Пять дней работ вместе со служанками вылечат его от излишней нервозности. Ему будет полезно помахать шваброй.
Теперь я остался один. Красавец Грегори, с бронзовым загаром и шапкой кудрявых темных волос, уже висел вниз годовой.
Он послушно свесил руки, в то время как непокорная Элинор судорожно извивалась, не обращая внимания на сыпавшиеся на ее тело удары.
— Эллиот, — заявил инструктор, остановившись рядом со мной и неожиданно взяв меня за подбородок. — Гордый, своенравный. Я бы сказал: слишком уж яркая индивидуальность с точки зрения потенциальных хозяев.
Казалось, экзекуция никогда не кончится. Мне даже почудилось, что чертов инструктор посмеивается. И вдруг за моей спиной раздался женский голос.
— Ричард, я хочу этого, — прошептала она.
Срочно включить аварийное питание всех систем! Изоляция уже дымится! Похоже, скоро вспыхнет нешуточный пожар.
Она подошла поближе. Сладкие цветочные духи, темный силуэт в поле моего зрения, узкие угловатые бедра, острые груди.
— Знаю, что хочешь, — ответил рыжеволосый сукин сын, — но наказание…
— Отдай его мне, — сказала она, и меня словно бархатной перчаткой погладили по шее. — Я просто оформлю это в офисе как исключение, поскольку знаю, что так будет лучше. И ты прекрасно понимаешь, что я сумею все уладить.
У меня прямо-таки мурашки поползли по телу. У нее были духи «Шанель», и запах шел волнами, словно в такт биения ее сердца.
— Лиза, да, исключения — твоя прерогатива. Но здесь командую я, и это вполне заурядное дело…
Лиза. У меня внутри все дрожало, хотя я даже не шелохнулся. Я вдруг снова почувствовал у себя под подбородком сильную мужскую руку.
— Эллиот, — начал он.
— Ричард, у меня есть право первого выбора, — сказала она уже более жестко. — И я хочу сделать этот выбор прямо сейчас. — Она придвинулась почти вплотную, дотронувшись кружевным рукавом до моей руки.
Мне показалось, что я вот-вот взорвусь. Я видел ее узкую короткую кожаную юбку и тонкие нежные руки. Великолепные руки, совсем как у святых в церкви.
— Конечно есть, — ответил инструктор. — Можешь забрать его прямо сейчас. Но он все равно должен быть наказан до того, как начнется обучение.
Он крепко держал меня за подбородок, сверля взглядом. Я почувствовал его палец на своей щеке. Но в голове было абсолютно пусто.
— Посмотри на меня, Эллиот, — приказал он.
«Спокойно, Эллиот! Посмотри на этого милого человека. Человек как человек. Серые глаза, глубоко посаженные. Чуть насмешливый взгляд».
— Давайте послушаем, что за голос у нашего строптивого молодого человека, — произнес он, практически не шевеля губами, словно взвешивая каждое слово. (Он стоял так близко, что я вполне мог его поцеловать.) — Смотри мне прямо в глаза и постарайся искренне заявить, что тебе стыдно за свое позорное поведение.
«Да, Эллиот Слейтер, ты пропал!»
— Ну, я жду.
— Я сожалею, господин, — услышал я собственный голос.
Неплохо для человека, который всего пять минут назад уже умирал. Но этот сукин сын стал полновластным хозяином положения, если можно так сказать, взяв ситуацию под контроль. И он прекрасно это знал. Знал, как нестерпимо для меня смотреть ему прямо в глаза, произносить ужасные слова и при этом видеть краем глаза ее силуэт, вдыхать аромат ее духов.
В его глазах сверкали опасные огоньки, веки слегка подрагивали.
— Я справлюсь с ним, Ричард, — сказала она, как отрезала.
Я на секунду прикрыл глаза. Хотел ли я, чтобы она победила в этом споре? Так что же я на самом деле хочу? И кого это волнует?
— А что, если нам прийти к компромиссу? — спросил Ричард, который продолжал крепко держать меня за подбородок, словно изучал подопытный образец. — Скажем так, три дня чистки уборных, а потом отдадим его Лизе, нашей Перфекционистке, раз она того хочет.
— Ричард! — жарко прошептала она, и я прямо-таки физически ощутил ее гнев.
И эта призрачная дама — мой персональный инструктор. Это мое будущее, о котором я смогу думать все три дня, пока буду чистить уборные, если, конечно, у меня останутся силы думать.
— Эллиот, ты невероятно везучий парень, — ухмыльнулся Ричард.
Я же трясся как осиновый лист. Да и сдерживаться больше не имело смысла.
— Перфекционистка имеет право первого выбора всех рабов, — продолжил рыжеволосый инструктор. — И те, кого она отбирает, становятся лучшими из лучших. Но заруби себе на носу: если ты еще раз оступишься, то уборка туалетов покажется тебе самым малым наказанием, о котором можно только мечтать.
Женщина встала прямо передо мной, но я, как загипнотизированный, продолжал смотреть на Ричарда. И все же я успел заметить, какая она изящная и какие у нее красивые волосы, скорее напоминающие плащ, а не вуаль.
Она буквально пожирала меня глазами. Глаза были большие и темные.
И было в ней что-то еще, нечто такое, что невозможно объяснить. Я не верю, что люди имеют ауру, что могут посылать сигналы. И все же, казалось, от нее исходила некая первобытная сила. Я, можно сказать, чувствовал эту женщину. Чувствовал ее постоянно. Словно она испускала инфразвук, который ниже частоты, воспринимаемой человеком.
Когда рыжеволосый инструктор с нажимом произнес: «Три дня чистки уборных», она вдруг положила руки мне на голову. И это было так непривычно, так странно для меня, что я поднял голову и заглянул ей в глаза, хотя, похоже, она ждала от меня чего-то другого. Между нами словно пробежал электрический разряд.
Что там говорить, она, конечно, была чертовски привлекательна. Точеное лицо с высокими скулами, чуть капризные пухлые губы, а еще эти большие невинные глаза, которые смотрели, казалось, куда-то мимо меня. И тут у меня в голове опять все помутилось. Нет, я не могу ей принадлежать, не могу позволить ей себя мучить! Чтобы это хрупкое существо имело надо мной полную власть? Нет, никогда! Но мой член уже отреагировал на нее, перейдя с нейтрального положения на повышенную передачу. И она, естественно, это заметила. Она, похоже, замечала все, ничего не выпуская из виду. Она тут же убрала руки с моей головы.
И тут меня схватили эти головорезы, все в белой коже, и я даже испугаться не успел. Они подняли меня пятками кверху.
Я был удивлен, если не сказать, потрясен, что они все же сделали это — черт бы их побрал! — и потому практически ничего не видел. Затем мне на щиколотки надели широкие кожаные путы — и вот я уже висел на крюке вниз головой.
Фломастер врезался мне в спину. Я потерял счет буквам, выводимым на моей коже, так как отчаянно старался обуздать свое тело, не извиваться и не обращать внимания на то, что вся кровь, казалось, прилила к голове.
А потом я все же запаниковал. У меня буквально снесло крышу. Но это уже не имело никакого значения, поскольку я висел, беспомощный, как младенец. Стойка куда-то покатилась с противным скрипом, и мы вместе с ней. Вот так просто, так мучительно просто!
Голос инструктора теперь звучал гораздо громче. Наказанные кандидаты будут работать и спать в самых тяжелых условиях, наказание будет самым безжалостным и изматывающим, причем вовсе не ради чьего-то удовольствия. А еще через пару дней они всем классом придут проверить наказанных, чтобы остальные могли лучше усвоить, к чему приводит непослушание.
Нашу стойку толкали в сторону открытой двери. Я чувствовал, как саднит и болит все тело. Клуб заглатывал нас, точно гигантский рот. Но поскольку мы висели вниз головой, мы будто существовали в другом измерении. Я старался не оглядываться, чтобы не видеть перевернутую комнату.
— А теперь, — услышал я голос Ричарда, — инструкторы могут выбрать себе рабов.

8. 
Лиза. Все, что прикажете, хозяин 

Конечно, они должны были отправить его в подвал. Разве не так? И кто только придумал все эти правила насчет сурового наказания в самом начале? Обычная рутина, даже если этот маленький спектакль и не был отрепетирован заранее. Тут Ричард был абсолютно прав.
Было уже девять часов, когда я наконец закрыла за собой дверь спальни. Сквозь окно пробивался сумеречный свет, морской ветерок, характерный для этого места, как обычно, остужал воздух на нашем острове. Но кто может остудить мое сердце, погасить бушующий в душе огонь?
Купальные рабы были моими любимчиками. Лорна и Майкл. Оба белокурые, миниатюрные и прелестные. Они уже успели включить светильники.
Они наполнили ванну водой, не спрашивая, какую температуру я предпочитаю, приготовили ночную рубанку и халат, расстелили постель. Они так нежно обрабатывали меня шампунем и мылом, что я даже задремала. Майкл порхающими движениями намазал меня маслом, аккуратно втер его в кожу, затем высушил мне волосы и расчесал их.
— Мы скучали по тебе, Лиза, — прошептал он, целуя меня в плечо.
Лорна уже ушла, а Майкл задержался. Он явно тянул время, притворяясь, что еще не все закончил. Великолепное тело, мощный член. Так почему бы и нет? Но не сейчас.
— На сегодня все, Майкл, — сказала я.
Он молча подошел ко мне и еще раз поцеловал в щеку. Я на секунду обняла Майкла за талию и прислонилась к его плечу.
— Ты слишком много работаешь, леди-босс, — произнес он, раскрыв губы для поцелуя.
Я закрыла глаза и снова оказалась в самолете, кружащемся над островом. А вот моя сестра за столиком в «Сен-Пьер» говорит: «Почему ты нам не доверяешь, почему ничего не рассказываешь о своей работе?»
— Ах! — Я открыла глаза и, стряхнув наваждение, сказала: — Пойду-ка я спать.
— Вдвоем спать лучше, чем одной.
— Майкл, ты сокровище. Но на сегодня хватит.

Я молча лежала под толстым мягким покрывалом, уставившись на тонкую полоску кружева, украшавшего балдахин.
О'кей. Им пришлось сослать его вниз. Хорошо. И все же он так и стоял у меня перед глазами, как тогда в зале. В десять, нет, в сто раз красивее, чем на фотографии. И эти голубые глаза. Да, сказочные голубые глаза, а еще фигура, как с рекламного плаката.
Что там говорить, классный мужик! Но что меня действительно потрясло, так это его чувство собственного достоинства. Как он держался, принимая все происходящее! Ну прямо Алкивнад, закованный в цепи!
Успокойся. Лиза. Постарайся заснуть.
О'кей. Он вполне это заслужит Три дня чистить уборные. Но я‑то? Разве я заслужила три дня ожидания?
С тех пор у меня не было даже пяти минут, чтобы сказать Ричарду все, что я о нем думаю, и, наоборот, не было и пяти минут, когда бы я не думала об Эллиоте Слейтере. Как он, ползая на коленях, моет кафельные полы.
Когда все закончилось, я заперлась в офисе и зарылась в кипу бумаг, которая лежала там еще с прошлого года. Бланки заказов, медицинские формы, счета, эскизы нового оборудования, одобренные, подшитые в дело, отправленные… А еще я ведь обещала переговорить завтра с инструктором рабов-пони. Потом, как обычно, обед с новыми членами Клуба, необходимость отвечать на вопросы, а затем экскурсия по окрестностям.
Господин Джерри Макаллистер был просто счастлив. Все были просто счастливы. Может быть, даже Эллиот Слейтер был счастлив. Кто знает!
И действительно, первая ночь была организована просто грандиозно, а потому всем было плевать, когда я тихонько улизнула.
И что теперь?
Я лежала, уставившись в отделку балдахина, словно и не отказывала Майку, когда укладывалась спать. И снова воспоминания. Обрывки, осколки прошлого, лица, встающие перед мысленным взором, давно забытые голоса. Я лежала, прислушиваясь к шуму ветра, доносившемуся сквозь открытые двери, к шороху листвы. Не думай о нем. Его же не продали в рабство за тридевять земель!
И никаких воспоминаний! Но как это сделать? Когда оглядываешься назад, в прошлое, тебе кажется, что можно все изменить, привести в порядок, осознать это самое прошлое. Быть может, впервые в жизни. Но на самом деле воспоминания не оставляли меня весь день, затаившись в тени, словно вражеская армия, готовая сомкнуть ряды.

Я вдруг увидела шоссе, ведущее на юг из Сан-Франциско, затем — густой лес в Монтерее, высокие дома с островерхими крышами за поросшими мхом каменными стенами и узкую гравийную дорогу, частную дорогу, когда ворота захлопнулись за нашей спиной. Я сидела рядом с Жаном Полем на темно-синем сиденье лимузина. Сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Я даже пыталась одернуть юбку, чтобы прикрыть оголившиеся ноги. Как глупо.
Жан Поль говорил очень спокойно, тихим голосом:
— Первые несколько дней будут для тебя самыми трудными. Наступит такой момент, когда ты поймешь, что убежать невозможно, и тогда ты запаникуешь. Но успокоить тебя должно только одно: ты уже ничего не можешь сделать. — Он замолчал, внимательно на меня посмотрев, а потом спросил: — Как ты себя чувствуешь?
— Мне страшно, — прошептала я. — И я слегка возбуждена. — Но последние слова застряли у меня в горле.
Мне хотелось сказать, что, как бы мне ни было страшно, я ни за что на свете не поверну назад. Я уже видела деревянные ворота и сторожку впереди. Лимузин проскользнул в большой кирпичный гараж под остроконечной крышей. В том же тюдоровском стиле, что и особняк, видневшийся за деревьями там, впереди.
Мы въехали в гараж, и когда нас поглотила тьма, мне стало так страшно, что я судорожно схватила Жана Поля за руку.
— Ты ведь всегда будешь знать, что со мной?
— Ну конечно же. А теперь хорошенько подумай. Может, ты хочешь что-то сказать или спросить? Потому что сейчас я тебя раздену. В комнате ты должна появиться полностью обнаженной. И я должен забрать с собой всю твою одежду. Не пытайся говорить с хозяином или слугами. Тебя только накажут за это.
— Ты приедешь за мной?
— Конечно. Через три месяца, как и договаривались. Эти три месяца я как раз должна была провести в университете в Беркли.
— Вспомни все, чему я тебя учил. Все фазы, через которые тебе придется пройти. И когда тебе будет безумно страшно, напомни себе, насколько все это волнующе. И здесь не надо кривить душой. И еще раз: не забывай о том, что ты уже ничего не можешь сделать. Ты избавлена от ответственности за себя, так что даже не пытайся спастись!
Спасайся! Спасай свою душу! Взгляд отца, рассматривающего книги на кровати. Новые романы, философия в бумажной обложке. «Лиза, у тебя никогда не было ни вкуса, ни своего мнения — ничего, кроме пристрастия к самой дешевой макулатуре, какую только можно найти в книжном магазине. Но сейчас, впервые в жизни, я боюсь за твою бессмертную душу».
Я вдруг почувствовала, как затвердели соски, как намокла тонкая полоска трусиков между ног. Жан Поль, склонившись ко мне, поцеловал меня в щеку, расправил волосы, рассыпавшиеся по плечам. Тогда волосы у меня были длиннее, чем сейчас, и очень густые, очень тяжелые.
Я почувствовала, как Жан Поль, взяв меня за запястья, завел мне руки за спину, а потом услышала щелканье ножниц. Он разрезал на мне блузку, и клочки ткани упали на темно-синий коврик на полу машины.
Когда я оказалась полностью раздетой, он вытащил меня из лимузина.
— Наклони голову, — приказал он. — И не дергайся.
Бетонный пол холодил ноги, а свет, льющийся из открытой двери, слепил глаза. Жан Поль еще раз меня поцеловал. Потом я услышала, как заработал мотор машины, и поняла, что он уезжает.
Но тут появился молодой слуга в серой униформе и, взяв меня за руки, стал подталкивать в сторону двери. Мне казалось, что волосы окутывают мое тело спасительным плащом. Соски еще больше набухли, и я подумала знает ли этот незнакомец, мой проводник по тайному миру секса, что у меня между ногами уже совсем мокро.
— Зимой мы используем крытый переход, — сказал кто-то другой. Судя по голосу, человек уже немолодой и образованный. — Сначала просто иди. Когда подойдешь к дому, опустись на колени и так и стой. В доме — только на коленях.
Теперь мы шли по аллее. Я чувствовала на своих запястьях его руки в перчатках, видела яркий свет, пробивающийся сквозь толстые стекла узких окон. Я не видела ничего, кроме голой стены впереди. Разве что кое-где цветы на окнах. Я вдруг с ужасом подумала, что лимузин уже, наверное, выехал на шоссе, а так как мне никто не затыкал рот, то я могу позвать на помощь, закричать, чтобы меня отпустили.
Но совсем скоро мне заткнут рот. Я это твердо знала. Меня предупреждали.
— И не стоит заблуждаться насчет слуг. Они, конечно, будут добры к тебе, — прошептал мне на ухо сопровождавший меня мужчина. — Но если увидят, что ты посмела встать с колен, если обнаружат, что ты проявила непослушание, то ничтоже сумняшеся доложат обо всем хозяину. А причина очень простая: если они тебя на чем-то поймают, хозяин отдаст тебя им, чтобы они тебя наказали. Они только того и ждут. Они это очень любят. Особенно если к ним попадет такая свеженькая, молоденькая девушка, с такой нежной кожей. Так сказать, свежачок. Так что повторяю еще раз: не вздумай купиться на их доброе отношение.
Мы завернули за угол, и я увидела, что дорожка устлана ковром. Конечно, для моих коленей. Потом я увидела дверной проем. От волнения у меня подкосились ноги и сердце бешено забилось.
— Ты должна демонстрировать абсолютную покорность ко всем, кто находится в доме. Никогда не забывай об этом! А теперь вниз — на четвереньки.
Что же было дальше?
Дверь широко распахнулась, и я увидела суперсовременную кухню, огромные холодильники, сияющие раковины из нержавеющей стали и повариху в накрахмаленном белом переднике, повязанном вокруг обширной талии.
— Да она просто прелесть! — воскликнула повариха, и ее круглое лицо расплылось в улыбке.
А потом шок при виде длинного белого холла с мраморными столиками и зеркалами, уютных гостиных с кружевными римскими шторами от солнца в обрамлении тяжелых драпированных занавесей. И я, нагая, ползла по этому царству роскоши, к кабинету, где за письменным столом, прижав к уху телефонную трубку, с карандашом в руках сидел сам хозяин.
Первый осторожный взгляд на него. Всего какая-то доля секунды, так как голову поднимать нельзя, и приходится ползти по темно-синему персидскому ковру через всю комнату.
Пробили часы, где-то в доме защебетала канарейку захлопала крыльями по прутьям клетки.
— О да-да. У меня еще один звонок. Я вам перезвоню. — Жесткий британский акцент. Аристократичный и очень выразительный. Звяканье телефонного аппарата. — Да, она прелестна, на редкость прелестна. Встань с колен, дорогая. Да, она мне нравится. Она будет просто восхитительна. Подойди ко мне, юная красавица!
Не смея поднять глаза, я обошла вокруг стола, следуя его указаниям, и наконец увидела его туфли, подол темно-красного шелкового халата, а под ним ногу в брючине, затем почувствовала на своем лице, на своей груди его руку.
— Хмм, очень мила. — Каждое слово он произносил скороговоркой, но отчетливо. — Даже лучше, чем я ожидал.
— Да, сэр, — ответил слуга. — И никаких глупостей. — Посмотри на меня, Лиза. — Щелчок пальцами. Худое, костистое лицо, очень живые темно-карие глаза. Густые седые волосы, гладко зачесанные назад. Да, красивый. И очень необычный. Так же как и голос, его глаза не выдавали возраста, даже, скорее, были обманчиво молодыми.
— А теперь оставь ее со мной. Я тебя позову… На самом деле у меня сейчас совсем нет времени, учитывая… Но я все же найду время. А вы, юная леди, следуйте за мной.
И тут он открыл дверь в очень странную комнату, узкую, освещенную солнцем, проникающим сквозь толстые витражные стекла. Длинный полированный стол с кожаными наручниками и ножными браслетами, прикрепленными к кожаным цепям по краям. На стене висели хлопалки, хлысты, наручники, тонкие кожаные ремешки. Совсем как в студии Жана Поля, где он обучал тех, кто откликнулся на его расплывчатые объявления в самых неподходящих для этого газетах. Меня он прекрасно подготовил.
Но это уже последипломное образование, это интервью для приема на работу, это карьерный рост.
Я снова ползла на коленях по паркету из розового дерева прямо к мягкому прямоугольнику еще одного персидского ковра.
— А теперь поднимайся на ноги, дорогая. Вот так!
Я вдруг почувствовала, как мою голову обхватывают тонкие кожаные ремешки.
— Ш-ш-ш! Ну-ну-ну, успокойся. Неужели ты так испугалась? — Он обнял меня правой рукой и взял за грудь, и я почувствовала прикосновение шелка к спине. — Вот так. Спокойно. Руки за спину. Ты же хочешь быть красивой? Хочешь понравиться своему хозяину?
Чужие губы у моего лица. И я вдруг растаяла от этой ласки.
— Все, что пожелаешь, господин.
У меня внизу живота уже все горело огнем, набухнув от желания. Я чувствовала, как тонкие ремешки охватывают лоб, щеки, спускаются вдоль крыльев носа.
Я высунула язык сквозь отверстие для рта.
— Язычок совсем как у кошечки! — прошептал он, ущипнув меня за внутреннюю поверхность бедра.
Дурманящий залах одеколона и этот глухой, мощный смех. Он поднял мои волосы кверху и, закрутив тугим узлом, заколол шпильками. Быстрыми, аккуратными движениями он водрузил мне на голову шлем из ремешков. Я почувствовала, как мою талию затягивают в корсет, который заканчивался где-то под мышками. Я изо всех сил старалась не издать ни звука, но не могла унять дрожь.
— Тш-ш, ну-ну, любовь моя. Ты ведь еще ребенок. Милый маленький ребенок. Правда ведь? — спросил он.
Он стоял прямо передо мной и туго-туго зашнуровывал корсет, вдавливая его в мое тело все сильнее и сильнее с каждым новым крючком, по мере того как он передвигался все выше и выше к моим грудям. И вот уже кожаный панцирь сомкнулся на мне, а не закрывающие соски получашечки высоко приподняли грудь.
— Великолепно, — произнес хозяин, неожиданно поцеловав меня в губы через маску из ремешков.
Невыносимое напряжение. Теперь полностью застегнутый корсет охватывал меня так плотно, что мне казалось, будто я стала совсем невесомой.
— Чудесно! — Он приподнял мои соски и вытянул вперед, чтобы они стали длиннее и тверже. Причем проделал он это очень быстро, уверенно. — А теперь эти милые ручки. Что мы будем делать с этими милыми ручками?
— Все, что пожелаешь, господин.
Я, как могла, прогнулась, пытаясь тем самым продемонстрировать полную покорность. Корсет так плотно стягивал мое пылавшее тело, что было трудно дышать. А еще голодные спазмы между ног.
Он на секунду исчез, но затем появился с парой длинных кожаных перчаток в руках. Весьма необычные перчатки, так как их можно было пришнуровывать одна к другой. Повернув меня к себе, он стал медленно натягивать мне на руки черную лайку: сперва на левую, потом — на правую, аккуратно расправляя перчатки выше локтя. Я почувствовала, как он затянул шнурок, и вот уже мои руки были заведены за спину и там крепко пришнурованы друг к другу, в результате чего груди поднялись еще выше. Лицо под ремешками пылало, в глазах стояли слезы. Интересно, а вдруг это его рассердит? Или, наоборот, понравится? Теперь я была связана и абсолютно беспомощна, дыхание становилось все чаще и тяжелее. Связана!
— Так-так-так, — сказал он, еще раз удивив меня непривычными британскими интонациями.
Я увидела его длинные, узловатые руки, с редкими черными волосками с тыльной стороны ладони. Он держал длинные сапоги на высоком каблуке. Нет, на таких каблуках невозможно ходить! Он поставил сапоги на пол, расстегнув молнию, и я сунула в них ноги, почувствовав, как мягкая кожа обхватывает мне колено. И невероятно сладостное прикосновение к ноге мужской руки, поправляющей сапоги.
Я практически стояла на цыпочках, при этом сильно прогнувшись назад.
— Хорошо. Просто отлично. Знаешь, Жан Поль дал мне все твои размеры заранее, и очень точно. Жан Поль никогда не ошибается. — Он еще раз поцеловал через ремешки.
Желание стало уже нестерпимым до боли.
— Но у нас есть еще более дивные украшения для моей маленькой игрушечки, — сказал он, взяв меня за подбородок.
Я знала, о каких украшениях идет речь. К соскам он прикрепил две круглые черные гирьки, а в уши вдел большие висячие серьги. Прикосновение их острых штырьков вызвало у меня еще одну волну сладостной дрожи. Мне никак не удавалось застыть и стоять смирно.
— А теперь, когда моя сладенькая маленькая девочка полностью готова, — начал он, — давай посмотрим, из чего она сделана. Иди впереди меня. Грациозно, но энергично. — И щелкнул пальцами.
Звонко цокая высокими каблучками, я снова подошла к краю ковра. У меня внутри все дрожало, я просто сгорала от желания. Он повел меня в сторону двух мягких бархатных диванов, стоящих лицом друг к другу по обе стороны камина. Я всей кожей ощутила приятное тепло. Сладкое тепло.
— А теперь, дорогая, на колени и раздвинь ноги, — приказал он.
Я попыталась выполнить его приказание, но мешали высокие сапоги. Так что я сделала все довольно неуклюже. Он сел на диван передо мной.
— Бедра — на меня, — велел он — Вот так, замечательно. Твой хозяин находит тебя действительно очень красивой, — добавил он и замолчал.
А я в это время начала потихоньку всхлипывать. Потом слезы уже ручьем полились по щекам. Мое тело было так плотно упаковано в корсет, сапоги, длинные перчатки, что мне казалось, будто я парю в невесомости. Наклонившись, он поцеловал мои груди, прикусывая и лаская языком соски там, где зажимами были прикреплены гирьки. Мои бедра инстинктивно раздвинулись ему навстречу. Я была готова упасть в его объятия.
— Да, моя драгоценная, — прошептал он мне на ухо и поцеловал в губы. Горячие, сильные пальцы высвободили мои груди из-под корсета. — А теперь встань! — приказал он, поднимая меня, — Повернись ко мне. Вот так. Пятки вместе. О, да ты плачешь, моя дорогая!
И сразу же комната превратилась в прекрасную страну чудес, состоящую из света и тени. Отблески огня за медным экраном, картины на стенах, гибкая фигура темноволосого мужчины, который следил за мной, сложив руки на груди, и почти шепотом отдавал мне команды:
— Да, а теперь кругом. Очень хорошо. Пятки вместе, всегда вместе. Подбородок поднять!
И наконец я ощутила на себе его руки. И я снова зарыдала, всхлипывая и захлебываясь слезами от переполнявших меня эмоций. Эти сильные руки, эти плечи, эта широкая грудь. Он обнял меня, прижимая к скользящему шелку халата, так что у меня заболели груди, а потом через тоненькие кожаные ремешки снова приник губами к моему рту. Мне казалось, что я вот-вот перельюсь через край. И уже больше не было сил сдерживаться.
О чем же я думала тогда, в ту первую ночь, после того как вес было кончено и я лежала рядом с ним, чувствуя, как покалывает и ноет у меня между ног?
Как описать те три последующих месяца? Бесконечные званые вечера и яростная близость с безымянными иностранными гостями, бесконечные марш-броски в сопровождении этой развязной, злобной, маленькой служанки с ее неумолимой хлопалкой, эти утренние пробежки по весеннему саду за хозяином, ехавшим верхом на любимом коне, а мир за стенами поместья кажется таким датским и призрачным, как в волшебной сказке. И это неотвратимое унижение, когда тебя наказывают слуги. Наказывают за малейшую провинность, неподчинение, недостаточную покорность, недостаточно явно выраженную готовность.
Было ли мне по-настоящему страшно? Возможно, в первое утро, когда я увидела дорожку для верховой езды и поняла, что мне придется бежать со связанными за спиной руками. Или когда впервые кухарка перекинула меня через колено, а я рыдала и кричала от обиды и несправедливости. Хотя не думаю, что мне было так уж страшно.
По-настоящему мне стало страшно, страшно до потери пульса, одним прекрасным утром в конце августа. Когда Жан Поль мерил шагами маленькую комнату при кухне, где я спала, и все говорил и говорил.
— Подумай хорошенько, прежде чем ответить. Ты понимаешь, что это значит: он хочет оставить тебя еще на полгода. Ты представляешь, чего ты лишаешься, отказываясь от такого предложения? Лиза, посмотри на меня! Ты понимаешь?! — Жан Поль наклонился ко мне. сверля меня глазами: — Ты ведь осознаешь, что значит неволя типа этой? Думаешь, мне легко будет подыскать для тебя что-то подобное? А ведь ты в этом нуждаешься. Можешь даже не возражать. Это твоя мечта, твои сон. Ты что, хочешь проснуться? Не уверен, что смогу найти для тебя другое такое место, когда ты наконец опомнишься. Такое же роскошное заточение.
Только не надо красивых слов!
— Я сойду с ума, если не уеду. Я больше не хочу оставаться. Я тебе с самого начала говорила, мне надо быть в университете к осеннему семестру…
— Ты можешь отсрочить регистрацию. Можешь пропустить семестр. Представляешь себе, сколько желающих на твое место?
— Ну как ты не понимаешь! Я хочу убраться отсюда прямо сейчас. Это не моя жизнь. Я хочу сказать, не вся моя жизнь.
Уже через час мы ехали по направлению к Сан-Франциско. И как странно было снова чувствовать на себе одежду, сидеть выпрямившись, смотреть в окно лимузина.
Как мне показался город после всех этих месяцев? Каково мне было лежать на кровати в номере отеля, уставившись на телефонный аппарат? Две недели до начала семестра. Мое тело болело, извивалось, корчилось от пожирающего его пламени. Оргазм. Боль.
И вот в первый же вечер я, даже не удосужившись позвонить домой, лечу в Париж с полными карманами заработанных денег.
Я целыми днями, как в тумане, ходила из кафе в кафе на левом берегу Сены.
Я была потрясена и раздавлена шумом и столпотворением большого города, словно меня только что выпустили из сумасшедшего дома, из обитой войлоком палаты. Мое тело болело и жаждало хлопалки, хлыста, члена, спуска на тормозах, мучительного бремени постоянного внимания! Оргазм. Боль.
Два неудачных свидания со студентом из Сорбонны, ужин и ссора со старым американским другом, ужасающе скучный вечер пресного занятия любовью с американским бизнесменом, которого я подцепила в холле гостиницы сама не знаю зачем.
И длинный перелет домой, толпы студентов, бродящих по кампусу, накачанные наркотиками и идеями парни, остекленевшие глаза которых, похоже, даже не замечают загорелых девушек в футболках, надетых прямо на голое тело, разговоры о выпивке, сексе, революции, правах женщин в величайшей в мире общественной лаборатории.
А потому, оказавшись в одиночестве в номере отеля в Сан-Франциско и просидев несколько часов перед телефоном, я все же приняла неизбежное и позвонила.
— Да, — с энтузиазмом отозвался Жан Поль. — У меня есть именно то, что тебе надо. Не так богат, как предыдущий друг, но у него прекрасный особняк в викторианском стиле на Пасифик-Хейтс. Он сможет по достоинству оценить твой опыт. И он до ужаса строгий. Сколько продолжаются рождественские каникулы? Когда ты будешь готова поехать?
Может, это уже зависимость? Это не моя жизнь! Я студентка, молодая девушка. У меня есть определенные обязательства.
А потом был тот человек с Пасифик-Хейтс, да, а еще пара — молодой мужчина и женщина, оба очень умелые, они держали комнату на Рашн-Хилл исключительно для рабов. И еще две недели — «Жан Поль, только не дольше» — с прежним хозяином в его чудесном поместье.
И вот я сижу рядом с ним на его роскошной кровати под балдахином, ощущаю довольно чувствительные прикосновения его руки и слышу его голос:
— Знаешь, ты здорово сглупила, покинув меня. Жан Поль говорит, что я не должен на тебя давить. Но разве ты не видишь, что теряешь? Если хочешь, я даже могу отпускать тебя в университет. До тех пор пока ты будешь паинькой, как всегда. Я дам тебе все, что пожелаешь, до тех пор пока ты будешь преданной, как всегда.
Я только тихонько всхлипывала, а он все говорил и говорил.
— Ты нужна мне, — твердил он. — Мне необходимо тобой обладать, обладать всецело, заставить тебя почувствовать все, что ты можешь почувствовать. Господи, да если бы не мои понятия о чести и не врожденная деликатность, я никогда тебя отсюда не отпустил бы! Как ты не можешь понять: ведь это так волнующе — снова и снова открывать завесы, переходить черту. Я наряжу тебя для поездки в оперу, посажу тебя рядом в ложе, запретив разговаривать и шевелиться, а затем отвезу домой, свяжу и овладею тобой. Я заставил бы тебя каждый день бегать по саду. Обнаженной. Как только ты вернешься из университета… — «Я бы… Я бы… Я бы…» — Господи, ты ведь знаешь, что хочешь этого, хочешь принадлежать мне, ты действительно принадлежишь мне…
И вот, оказавшись посреди ночи совершенно одна на шоссе, я поймала попутку на Сан-Франциско, а шофер все бубнил и бубнил: «Студентки вроде тебя не должны садиться в машину к незнакомым мужчинам».

И после этого долгие месяцы сплошных отказов: нет, я не могу, я не хочу, нет и еще раз нет. Я буду учиться, я поеду в Европу, я стану тем, кто в нашем мире считается нормальным. Я влюблюсь, выйду замуж, рожу детей. Я буду, я буду… Я горю в огне. Я в аду.
Жан Поль был просто вне себя и очень недоволен мной:
— Ты моя лучшая ученица. Ты мой шедевр.
— Ты не понимаешь. Это засасывает меня. Если я сделаю это снова, то уже не вернусь. Да пойми ты наконец! Это пожирает все на своем пути. Я уже начала сходить с ума.
— Это именно то, что ты хочешь! — сердито прошипел он. — Ты не можешь обмануть меня! Ты рождена для этого, ты рабыня, и без хозяина твоя жизнь не будет полноценной!
— Не звони мне больше. Никогда.
Стук в дверь? Стук в дверь моих грез?
Я села на кровати. Неясные отзвуки разговоров, доносящиеся из сада. Это гости гуляют по аллеям. Тьма начала понемногу рассеиваться, очертания деревьев за окном стали более реальными.
Да, конечно, стук в дверь, но такой осторожный, что можно было подумать, будто мне послышалось. И странное чувство, что там, за дверью, стоит Эллиот Слейтер. Нет. Невозможно. Они отправили его вниз, а может, даже заковали в кандалы.
И, ради всего святого, с чего это я взяла, что даже если бы он и смог, то обязательно пришел бы в эту комнату!
Я зажгла ночник на столике, и дверь открылась. Полоска желтого света из коридора и обнаженная фигура, абсолютно идеальная, хотя здесь все фигуры идеальные, но для Эллиота Слейтера слишком маленькая. Это оказался Майкл. Он снова вернулся и явно пытался разглядеть меня в темноте.
— Лиза!
— Что такое, Майк? — спросила я полусонным голосом, еще не очнувшись от грез. Похоже, прошлое — самый сильный наркотик.
— Лиза, они ждут тебя в офисе. Говорят, что ты, должно быть, плохо положила трубку.
Нет. Такого просто не может быть. Я никогда не снимаю трубку просто так, тем более в первый же вечер…
И все же краем глаза я заметила на телефонном аппарате мигающий огонек. Звонок. Что случилось со звонком? И тут я вспомнила, что, вернувшись, собственноручно отключила его.
— Ричард говорит, у них там девчушка с липовыми документами, — объяснил Майкл. — Она слишком молода, чтобы ходить на балы для выпускников.
— И какого черта она здесь делает?! — возмутилась я.
— Лиза, если бы я знал об этом месте, когда мне было семнадцать, то спустился бы сюда на парашюте! — Майкл уже стоял у открытого шкафа, собираясь помочь мне одеться.
Я еще немного посидела, проклиная их за то, что так срочно вызвали меня. Но лучше уж там, чем этот сон не сон, эти грезы не грезы.
— Майк, поищи-ка в баре хорошего красного вина. Я сама оденусь.

9. 
Эллиот. Сумеречный гость 

Было темно. А я, похоже, от чего ушел к тому и пришел. Голова опущена вниз, запястья привязаны к крюку, совсем как на яхте. И вот так уже вторую ночь подряд. Хороших вам снов! Рядом со мной были и другие рабы. Время от времени дверь открывалась, и вошедший слуга обходил ряды наказанных, натирая маслом воспаленные ноги и ягодицы. Сказочное ощущение. Еще реже слуга обносил нас водой, разрешая сделать только один глоток.
Весь день и вечер мы убирали туалеты: но не ванные комнаты в апартаментах и бунгало, а места общего пользования на всех этажах всех помещений Клуба, при бесчисленных комнатах отдыха и бассейнах. Поистине рабский труд, на карачках, со швабрами и жесткими щетками. Мускулистые слуги, выводившие нас на работу, жизнерадостная команда настоящих самородков, трудились, не жалея носков сапог и обязательных кожаных хлыстов.
Даже в борделе вряд ли удастся состряпать что-либо, настолько унижающее человеческое достоинство, а именно: необходимость неукоснительного выполнения любых приказов. Итак, они в течение восьми часов старались довести вас до наивысшей точки, предварительно позаботившись о том, чтобы вы ее никогда не достигли.
Салоны и бары, красивые и холеные люди, которые проходили мимо, даже не удостаивая вас взглядом, — все это еще больше усиливало утонченную пытку. А слуги не упускали возможности игры в одни ворота, просто чтобы напомнить вам, что такое наивысшие точки.
Но истинная цель всей этой гениальной задумки — сломить ваше сопротивление. И достигалось это путем усиления нервозности, подавления чувств, создания такого впечатления, что за каждым углом вас ждет непреодолимое испытание. Мне уже казалось, будто у меня в плове возникают барьеры.
Я был частью этой системы. И система эта работала. Я был даже благодарен за короткие промежутки отдыха в ужасных условиях и совершенно спокойно воспринимал то, что меньше чем через шесть часов буду скрести полы в сиянии огней перед всей этой шикарной публикой. И так целых три дня! А ведь настоящая подготовка еще не началась.
А настоящая подготовка означала Мисс-Темные-Волосы-Темные-Глаза-Прекрасные-Руки по имени Лиза. Эллиот, тебе, похоже, выпал флеш-рояль. Но не надо об этом. Каждый раз, как я пытался представить ее себе, вспомнить тембр ее голоса, у меня начинали путаться мысли. Лучше думать о чем-нибудь другом. Лучше надеяться на то, что после трех дней чистилища со шваброй и щеткой в руках меня отправят прямиком в ад.
Или, может быть, в рай?
Вот в чем основная проблема: понять, где рай, а где ад.

Мне казалось, что я задремал, когда из темноты донесся странный звук. Стук каблуков по мраморному полу, прямо передо мной, перед узкой полоской коврика, на котором покоились мои измученные ноги. Но что это? Какое-то легкое позвякивание.
Я открыл глаза.
В темноте справа от себя я увидел чью-то фигуру. Высокая, но все же ниже, чем большинство здешних мужчин. И этот сладкий, дурманящий аромат «Шанель».
Сомневаться не приходилось. Это была она. В мою жизнь вошла женщина. Луч света высветил шелковистую волну ее длинных волос. Я увидел, как сверкали в темноте ее глаза и поблескивало кольцо у нее на пальце. Все остальное было во мраке. Затем — полоска света у нее под ногами и что-то сверкнуло у нее в руках, когда она подошла поближе, потом — ослепительная белизна ее блузки с крохотными перламутровыми пуговками и, наконец, ее лицо, выступившее из расступившейся темноты.
Если бы не темнота, я, конечно, как положено, опустил бы глаза, но сейчас я мог позволить себе не отводить взгляда.
Она подошла еще ближе, и я почувствовал ее маленькую горячую руку на своей щеке и прикосновение чего-то холодного к губам.
На меня вдруг дохнуло густым терпким винным запахом, и я непроизвольно открыл рот. Первоклассный кларет, в меру холодный. Я стал жадно пить и, когда стакан опустел, облизал губы.
Глаза у нее были огромные, темные и очень ясные.
— Ну и как тебе временное заключение среди щеток и ведер? — спросила она без тени иронии.
Я что-то ответил с глухим смешком. Причем не очень остроумно. Я замер, но тут увидел, что она еле заметно улыбается.
— Хмм! — Я часто-часто заморгал и весь напрягся, причем речь идет не только о мышцах ног.
— Плохой мальчик, — сказала она, потрогав след от удара хлыстом на моем теле, и через меня словно пропустили электрический ток, совсем как тогда, в зале.
Сердце вдруг забилось как сумасшедшее. У меня даже застучало в висках. Она почти коснулась меня грудью, но потом чуть отступила назад.
— Ну и что же ты усвоил? — поинтересовалась она.
Я едва не рассмеялся. Похоже, она услышала.
— Необходимость абсолютного послушания, мэм, — ответил я.
Я хотел слегка пошутить, но это была чистая правда.
Но то, что она делала со мной сейчас, было гораздо хуже щеток и швабр. И накопившееся за день возбуждение еще более усугубляло ситуацию. Сексуальное удовлетворение уже начинало казаться мне чем-то далеким и мифическим. Возбуждение. Возбуждение до головокружения, с его гребнями и ложбинами, казалось, будет длиться вечно, и сейчас у меня как раз был один из пиков. Причем, к слову сказать, пик покруче горы Эверест.
— Если можно, то поконкретнее, — сказала она совершенно серьезно. — Что нового ты узнал? Если, конечно, узнал.
Ее голос звучал абсолютно естественно, без лишних драматических ноток. Он был таким доверительным и, на удивление, слегка грубоватым. Мягкое дыхание, «Шанель», свет, играющий на ее пухлых губах.
Я мучительно пытался придумать ответ. Но, к сожалению, все мысли были направлены на то, что происходит у меня внизу живота, а еще на то, как она выглядит, как пахнет и какие у нее пальцы на ощупь.
Она снова поднесла мне ко рту стакан с вином, и я стал пить, уже гораздо медленнее, но мне почему-то не особо полегчало.
— Так что же ты усвоил? — продолжала настаивать она, и в голосе ее проскользнули стальные нотки, словно она собиралась стукнуть меня указкой, если я не вспомню таблицу умножения.
— Что я боюсь, — вырвалось у меня.
— Боишься, — повторила она. — Боишься мужчин, которые тобой понукали? Или меня?
— И их, и вас, — ответил я. — И даже не знаю, кого больше.
Я тут же пожалел о своих словах. Я бы все отдал, чтобы взять их назад! Сам не понимаю, почему это у меня вырвалось. Я был натаскан на голос, как любили выражаться Мартин и его клиенты, то есть был вполне сведущ в деле ритуальных ответов. А ритуальные ответы всегда расплывчаты и ни о чем.
— А скажи-ка мне, эти старшие по метлам и швабрам… избивали тебя? — поинтересовалась она.
— Конечно, при любой возможности, — густо покраснев, сказал я. — Хотя они больше следят за водой и мылом, а еще имена выкрикивают. А на все остальное у них и времени нет.
И это говорю я?! Говорю ей?!
— Ты крепкий парень. Так ведь? — спросила она, и снова без тени иронии.
— Если это доставит вам удовольствие, мэм. — Вот теперь полноценный ритуальный ответ. Но прозвучал он почему-то чертовски саркастически.
А сердце билось часто-часто и очень громко.
Но она снова улыбнулась, хотя и довольно сдержанно.
— Почему ты меня боишься? Тебя что, никогда не наказывала женщина?
— Не слишком часто, мэм.
Я вдруг почувствовал, что у меня перехватило горло. Наказывали. Но лишь те утонченные создания в викторианских спальнях в доме у Мартина, которые только начали прививать мне вкус к этому, сводя меня с ума. А еще русская графиня на загородной вилле, которая просто любила наблюдать.
— Ты что, слишком хорош, чтобы тебя наказывала женщина? — прошептала она. Ритуальный вопрос.
— Нет, если женщина хорошая, — ответил я. «Черт возьми, Эллиот! Да заткнешься же ты наконец!»
Но она засмеялась. Она попыталась это скрыть, чуть повернув голову, но я отчетливо слышал этот грудной мягкий смешок.
Я представил себе, как целую ее, осыпаю поцелуями, расстегиваю перламутровые пуговки и стягиваю вниз кружевную блузку. Я уже не мог думать ни о чем другом. Я хотел сжимать ее в объятиях, покрывать поцелуями, раздвигать языком ее губы. Здорово! Похоже, я здорово влип. Дошутился.
Почему у меня с ней ничего не получается? Я имею в виду тот слепой ужас, что охватил меня в павильоне и в зале.
— Эллиот, неужели ты так боишься меня?
Я чувствовал, что у меня лицо пошло красными пятнами, но в темноте она, к счастью, не могла этого заметить.
— А по голосу не скажешь, — не сдавалась она.
Я видел белое кружево, ниспадающее с ее груди. Я видел светлую полоску кожи на высокой шее. Ее голос затрагивал некие потаенные, но очень чувствительные струны моей души.
— Я боюсь, — произнес я.
Повисло неловкое молчание.
— Возможно, и правильно делаешь, что боишься, — сказала она доверительным тоном. — Я страшно недовольна, что ты заварил всю эту кашу. И ты у меня еще пожалеешь об этом.
Я судорожно сглотнул, стараясь смахнуть с лица эту идиотскую ироническую ухмылку.
Она поднялась на цыпочки, коснувшись волосами моего обнаженного плеча и обдав меня ароматом духов. Я почувствовал ее губы на своих губах, и между нами пробежал электрический разряд такой силы, что ее кружевная блузка затрещала от прикосновения к моей голой груди. Двойной шок, от которого я даже задохнулся. Она приоткрыла свой влажный маленький ротик. Я почувствовал, что мой член уперся в ее юбку. Она вдруг отпустила меня, отступив назад. Я подался вперед, повиснув на кожаных ремнях, и впился губами ей в шею, не дав увернуться.
— Прекрати сейчас же! — велела она, быстро отскочив в сторону.
— Я твой раб, — прошептал я. Причем я действительно имел это в виду. И все же не смог удержаться, чтобы не добавить: — А кроме того, мне никак не освободиться от этого проклятого крюка.
От удивления она не нашлась что сказать, да к тому же была слишком разгоряченной. Она только стояла и смотрела на меня, потирая то место, куда я ее поцеловал, словно ее укусили, чего я, естественно, не делал.
— Ты просто неисправимый сукин сын! — сердито воскликнула она, окинув меня испытующим взглядом.
— Я этого не хотел, — ответил я с искренним раскаянием в голосе, так как понял, что здорово вляпался. — Честно не хотел. На самом деле я ехал сюда с твердым намерением соблюдать все правила. И не думал, что у меня будут такие неприятности.
— Заткнись!
Да, сложный момент. Кровь пульсировала у меня в висках и еще кое-где. Интересно, а есть ли у них здесь тюрьма для по-настоящему плохих парней? Может, их, скованных одной цепью, как каторжников, заставляют копать канавы. Могу ли я рассчитывать на справедливый суд? Будет ли она свидетельствовать против меня? Отправить Мартину телеграмму с просьбой о снисхождении? Нет, не стоит.
Она осторожно ко мне приблизилась, словно к дикому зверю. Я старательно отводил глаза.
— А теперь я собираюсь еще раз тебя поцеловать, — прошептала она. — А ты будешь стоять смирно.
— Да, мэм.
Она подошла справа, но так, чтобы не слишком тереться об меня, и между нами снова пробежал разряд в 300 вольт, причем на сей раз я почувствовал, что и она вся пылает. Я даже подумал, что могу кончить, просто поцеловав ее. Так было горячо.
Она слегка прислонилась ко мне и приобняла меня. А потом неожиданно отпустила. Ну что ж, восхождение на Эверест!
— Я буду ждать тебя, Эллиот, — произнесла она.
— Да, мэм, — ответил я, не в силах поднять на нее глаза.
Она ушла, и звук ее удаляющихся шагов отдавался в душе невыносимой болью.

10. 
Лиза. Малолетняя Мисс Америка 

Я шла к административному зданию, точно за мной гнались.
Я чувствовала, что меня слегка лихорадит. Я непрерывно трогала рот, поскольку губы щипало, будто он что-то с ними сделал, когда поцеловал меня, словно герой школьного романа. А еще я чувствовала на себе его запах, чуть солоноватый аромат его кожи.
Да, он в сто раз красивее, чем на фотографиях. Но более всего меня убивала его манера поведения. Его способность держаться так, точно он откладывал все на неопределенное время. Его улыбка и его речь говорили сами за себя.
«Лиза, этому надо положить конец», — подумала я.
Я понимала, что Эллиот, здоровый, полнокровный американский самец, здесь для того, чтобы два года поиграть в раба, и что он прекрасно знает, как очаровать любую женщину, а кроме того, знает, когда пустить в ход красивые глаза и голос. Я сейчас просто слишком взвинчена. Не надо было приходить к нему, не надо было отключать телефон и не надо было заставлять остальных ждать себя в офисе только потому, что мне вздумалось спуститься вниз, чтобы его увидеть!
Я хочу сказать — даже не спуститься, а, скорее, прокрасться вниз, чтобы поцеловать его в губы, словно мы на заднем сиденье «шевроле». Нет, этому надо положить конец. Это не может продолжаться целых три дня. Три дня. Его голос так гармонировал с его взглядом. Такой настоящий, такой отзывчивый. Но ведь мы именно этого и хотим от них! Ну да, мы берем на себя воплощение их фантазий и сами становимся их фантазией. И тогда нет ничего страшного, что он действительно есть!
Было одиннадцать вечера, но Клуб жил яркой ночной жизнью, огоньки за сотней зашторенных окон загадочно мерцали, а полная луна окрашивала небо над головой в призрачный темно-синий цвет.
Я торопливо вошла в казино, устланное темными коврами. Мне не хотелось, чтобы меня видели. Не хотелось ни с кем говорить. Я мельком взглянула на обнаженных рабов, курсирующих с подносами над головой между бесконечными столами, спешащих принять заказы, разнести вина, ликеры, затейливо украшенные бокалы с разноцветными напитками. За слегка подсвеченными витринами в толстых стеклянных стенах были представлены живые картины. Рабы извивались, пытаясь освободиться от оков, их тела блестели золотом или серебром, в волосах на лобке сверкали драгоценные камни. На сцене в дальнем конце зала была представлена небольшая сценка: хозяева-римляне жестоко наказывали греческих рабынь в тонких цепях и наручниках. В уединенных комнатах отдыха шли более интимные пьески: члены Клуба в окружении покорных рабов. В баре над темными мерцающими бутылками на карусели медленно вращались живые статуи, словно скульптуры работы Микеланджело: группа молодых мужчин, головы опущены, руки связаны высоко над головой.
Я увидела Скотта, Пантеру, моего красивого темноволосого старшего инструктора. Он оживленно беседовал со старым английским лордом, который недавно стал членом Клуба и теперь проводил здесь все свое свободное время. У меня даже слегка потеплело в груди, когда я заметила у ног Скотта Китти Кантвелл. Она стояла на коленях, прижимаясь губами к ковру, в ожидании дальнейших распоряжений.
Итак, Скотт выбрал Китти. Очень хорошо для нас. Он, возможно, взял ее в свой новый класс, чтобы использовать для демонстрации. Мне тоже пора идти, чтобы кое-чему научиться. Теперь, в суматохе привычных дел, как это принято говорить, я снова стану прежней Лизой.
Крошка, ты принимаешь желаемое за действительное! Три дня там, внизу. Нет. На самом деле с тех пор, как я приземлилась, все пошло наперекосяк. Все уже шло наперекосяк еще до моего отъезда. Все не так.
За исключением одного. Я только что поцеловала Эллиота Слейтера. Как насчет этого?

Когда я вошла, Ричард, Волк, встал из-за письменного стола.
— Прости, что разбудил тебя, Лиза, — сказал он. — Хотел связаться с тобой раньше, но…
— Я здесь именно для того, чтобы меня будили. Что случилось? — спросила я.
Два хэндлера, имевшие не слишком свежий вид после долгого рабочего дня, стояли, сложив руки на груди и стараясь слиться с белой стеной.
Перед столом сидела девчушка в коротком махровом халатике и, театрально всхлипывая, постукивала себя кулаком по коленке.
— Малолетняя Мисс Америка, — заявил Ричард. — Врачи говорят, ей еще и семнадцати нет.
Если бы не моя стычка с Ричардом из-за Эллиота, то я наверняка заметила бы ее еще в зале. Налитые груди, выпирающие из выреза халатика, и длинные, точеные ноги. Она сердито теребила темные кудряшки, надувала губы. Увидев, что Ричард предложит мне занять его место, она скосила на меня глаза, зарыдав еще сильнее.
— Вы не можете этого сделать! Вы должны меня взять! — визгливо кричала она, еще больше надув расплывшиеся от слез губы.
Лицо у нее сморщилось, она сердито затрясла готовой, снова стукнув кулаком по коленке. Конечно, в это трудно было поверить — она выглядела достаточно взрослой, — но, когда она открыла рот, я все сразу поняла.
Ричард передал мне медицинский отчет. Ричард выглядел слегка сонным, его глубоко посаженные глаза немного покраснели, но он явно получал удовольствие от происходящего. Его это, похоже, забавляло. Но мне было не до смеха. Такое тягомотное дело, а хуже всего — предстоящий разговор с нарушительницей.
— Послушай, — начала я. — Ты еще слишком молода, чтобы быть здесь. И бумаги у тебя липовые.
— А ни хрена! — ответила она. — Мне двадцать один. Меня обучал Ари Хесслер, и я могу…
— Ты звонил Хесслеру? — спросила я у Ричарда.
— Он все отрицает. Говорит, что она тоже его надула, — устало отозвался Ричард. — У нее левые свидетельство о рождении и водительские права…
— А вот и не левые! Я уже достаточно взрослая, чтобы быть здесь! Что вы мне тут вкручиваете!
— Ты несовершеннолетняя, и тебе здесь не место. Сегодня же тебя отправят назад! — сказала я, бросив взгляд на Ричарда.
— Ничего больше не смог из нее вытянуть. Все одно и то же, — заметил Ричард и, понизив голос, добавил: — Уверяю тебя, она здесь не одна такая.
— Ладно. Тогда найди остальных! — отрезала я. — Пусть вся группа пройдет повторное обследование. Если здесь есть еще несовершеннолетние, я хочу их отловить.
— Ну пожалуйста… — Девчушка наклонилась вперед, целомудренно запахнув на груди халат. — Разрешите мне остаться! У вас ведь есть документы, что мне двадцать один. Так чего вам бояться? И не говорите, что я вам не подхожу. Только посмотрите на меня! Я ведь видела остальных. Я не хуже любой другой…
— Выбери город, — холодно ответила я. — Перелет частным самолетом до Майами, а оттуда первым классом куда пожелаешь. Ты уезжаешь прямо сейчас.
— Но я хочу, хочу, хочу здесь остаться! Вы не понимаете, что это для меня значит. Поговорите с моим Хэндлером, и он вам скажет, что я первый класс. Ну посмотрите же! Я готова, говорю же вам: меня обучал самый лучший.
— Хорошо, высадим ее в Лос-Анджелесе.
— Нет! — взвизгнула она и закусила губу. Глаза у нее слегка затуманились, но в них промелькнуло что-то расчетливое.
— Нью-Йорк, — наконец пробормотала она.
— Хорошо. Пусть будет Нью-Йорк. Закажи ей номер в «Плазе» на двое суток и дай ей тысячу долларов, — заявила я и, посмотрев на девчушку, добавила: — Трать деньги с умом, как гласит старая поговорка.
— Сука!
— Не мешало бы поучить тебя хорошим манерам, прежде чем ты уедешь, — прошептала я.
Девчушка уставилась на меня, судорожно соображая, что же будет дальше.
— Уберите ее отсюда! Ну пожалуйста, приведите мне хоть одну причину, почему вы со мной так поступаете, — взмолилась она, размазывая слезы по пухлым щекам, но глядя на меня абсолютно холодными глазами. — Вы ведь сами знаете, что я понравлюсь клиентам. Не можете не знать. Так объясните же мне, Христа ради, какого черта вам нужен кто-то на шесть лет старше меня!
— Это жестокий мир, дорогуша. Ты когда-нибудь слышала выражение «совершеннолетние, достигшие брачного возраста»? Мы не имеем дела с сумасшедшими, мы не имеем дела с несовершеннолетними, мы не имеем дела с непокорными рабами. Возвращайся через пять лет, тогда и поговорим. Но не пытайся нас надуть, взяв другое имя. А теперь уберите ее отсюда! Отправьте ее в Майами, и чем раньше, тем лучше.
— Сука, ненавижу тебя! — завизжала она, а когда хэндлер попытался ее поднять, заехала ему локтем в живот. — Вы не можете так со мной поступить! У меня все бумаги в порядке. Позвоните Ари! — И когда еще один хэндлер завернул ей руки за спину, завопила дурным голосом: — Я все, на хрен, расскажу!
— Можешь не беспокоиться. — ответила я.
Девчушка не прекращала попытки скинуть руку хэндлера.
— Если ты серьезно, — продолжила я, — то у нас здесь, в бунгало Эйч, как раз два репортера из «Нью-Йорк таймс». А в главном знании, на пятом этаже, парень из Эн-би-си.
— Думаешь, самая умная! Я все про вас расскажу.
— Дорогая, про нас и так все пишут и говорят. Сходи в библиотеку и посмотри. И когда раб «все говорит», то боюсь, делает он это на обороте таблоидов, рядом с душещипательными рассказами бывших девушек по вызову и порнозвезд, которые узрели Христа. Что касается «Таймс», то можешь забыть об этом. Ты когда-нибудь слышала выражение «новости, пригодные для печати»?
Хэндлеры наконец оторвали отчаянно брыкавшуюся девицу от пола и потащили в сторону открытой двери. Когда дверь за ними закрылась, мы с Ричардом переглянулись.
— Ари на первой линии, — сообщил он.
Я взяла трубку.
— Богом клянусь, Лиза, я ничего не понимаю. Этой девушке не может быть шестнадцать. Если это так то, значит, я сошел с ума.
— Ари, я только что ее видела. Малолетняя Мисс Америка. Кончай пудрить мне мозги!
— Я правду говорю, Лиза. Это выше моего разумения. Все бумаги были в порядке. А ты ее проверила? Она два года разносила коктейли в Виллидже. Лиза, она просто динамит! Это я тебе говорю. Ей никак не жжет быть шестнадцать. Она меня такому научила!
— Все, Ари. Больше мы с тобой не работаем, — отрезала я.
— Лиза, ты не можешь так со мной поступить! Ты не понимаешь.
— Нет. Даже если у нее будет фигура Рэйчел Уэлч, а лицо Греты Гарбо.
— Лиза, она способна надуть самого Господа Бога. Я всегда продавал тебе лучший товар по эту сторону Скалистых гор. Ты не сможешь получать рабов из Восточных штатов у кого-то…
— Слышал когда-нибудь о Грегори Санчесе из Нового Орлеана или о Питере Шлезингере из Далласа? Ари, ты продал нам малолетку. Шестнадцатилетнюю девушку. Мы больше не можем тебе доверять. До свидания, — сказала я и плвесила трубку.
Потом я в изнеможении откинулась на спинку стула и так и осталась сидеть, устремив глаза в потолок.
— Я поднял дела еще двоих, что Ари нам продал, — начал Ричард. Он неторопливо подошел к столу, не вынимая рук из карманов. — На самом деле все чисто. Мужчине-рабу не меньше двадцати трех, а может, и больше. Женщине двадцать девять. Первоклассный товар, — добавил он, продолжая внимательно за мной следить.
Я только молча кивнула.
— А что с деньгами? — поинтересовался Ричард.
— Пусть оставит себе, — ответил я. — Насколько я знаю Ари, она не получит ни цента, но больше я с Ари разговаривать не желаю. Я не коп, чтобы разбираться с детьми и лжецами.
— Но в этом-то и беда, — холодно заметил Ричард. — Она уже давно не ребенок. — Он даже слегка прищурился, как делал всегда, когда речь шла о серьезных вещах, отчего глаза его стали казаться меньше, но ярче. — У нее началась менструация, когда ей было одиннадцать, а девственность она потеряла, если, конечно, это дикое слово еще не вышло из употребления, в тринадцать. Она именно такая, как и говорит о себе. Возможно, шесть месяцев работала в частных комнатах Ари. Когда я до нее дотронулся, у нее случился оргазм. Если ударить ее хлопалкой, то кожа восстанавливается прямо на глазах.
— Все это старая песня, — кивнула я. — От Катманду до Канзаса наше имя означает одно: никаких несовершеннолетних, никаких сумасшедших, никаких пленников, никаких наркотиков. Совершеннолетние, достигшие брачного возраста!
Ричард, прищурившись, смотрел куда-то мимо меня: взгляд отстраненный, морщины на лице стали еще глубже. Он провел рукой по волосам и тихо сказал:
— Не будь такой жесткой. Это я ее отобрал. Я привел ее в Клуб.
— Я не привыкла хвалить людей, если они совершают именно то, что от них меньше всего ожидают. По-твоему, мне надо сделать исключение и похвалить тебя?
— Но разве это справедливое правило? Я имею в виду, если учесть, что она уже прошла огонь, воду и медные трубы?
— Ты что, хочешь сделать из меня сельскую учительницу или социального работника? — огрызнулась я. — Так позволь тебе напомнить, что представляет собой это место. Это не анфилада тускло освещенных комнат, куда ты отправляешься в субботу вечером, чтобы провести ритуальные действия, о которых мечтал всю неделю. Это место является абсолютом. Эта среда засасывает тебя, стирая все другие реальности. Это твои ожившие фантазии! — воскликнула я, но, почувствовав, что вот-вот лопну от злости, решила сбавить обороты. — А еще ты не должен забывать о том, что означают эти годы. Я имею в виду между шестнадцатью и совершеннолетием.
— Ну, сейчас они уж точно не означают целомудрия и послушания.
— В жизни любого человека это вовсе не обычные годы! Она будет тратить на нас свою юность, однако мы не нуждаемся в таких жертвах ни от нее, ни от кого бы то ни было. У нас достаточно гораздо более дешевого и доступного топлива для поддержания огня. Мне плевать, насколько она сговорчива, красива и хорошо подготовлена! Как думаешь, что с ней будет… скажем, года через два?
— Я понял, — ответил он.
А вот насчет себя я вовсе не была так уверена. Уж слишком истерично звучал мой голос. И неспроста. У меня перед глазами снова стояли поместье в Хиллсборо, мой первый хозяин, шоссе, по которому мы ехали в лимузине. Споры с Жаном Полем. Господи, если бы тогда это был Мартин Халифакс!
Неожиданно я почувствовала тяжкое бремя Клуба на своих плечах. Интересно, сколько же еще всего должно произойти, прежде чем начнется новый сезон?
— Ума не приложу, что со мной такое, — прошептала я. — Может быть, иногда это место начинает действовать мне на нервы.
— Ну, я подозреваю, что всем нам взросление далось не так уж легко. Возможно, все мы немножко скучаем по тому давно ушедшему времени, когда были подростками, и жалеем о нем…
— Я ни о чем не жалею, — отрезала я. — Но когда мне было шестнадцать, или восемнадцать, или двадцать, я не работала в Клубе. Вот в чем дело. Я могла приезжать и уезжать. Туда и обратно. Никакой колючей проволоки под напряжением.
Ричард только молча кивнул в ответ.
— Нет, здесь дело не только в самих малолетках, — продолжила я. — О нас пишут все больше и больше. Мы хорошо известны в определенных кругах. И спорю на что угодно — и на кого угодно, — тот, кто хочет на нас выйти, может легко это сделать. И все же до сих пор еще никому не удалось состряпать историю о несовершеннолетних, или о психах, или о пленниках в Клубе.
Хотя на самом деле странно, что до сих пор никто даже не попытался сфабриковать нечто подобное. Все истории о Клубе были написаны, так сказать, «в обход» нас, то есть без нашего ведома и согласия. И ни когда никаких доказательств. Разве что размытые фотографии, которые, собственно, ни о чем не говорили. Еще ни одному репортеру до сих пор не удалось пробраться внутрь.
И для этого была масса причин. Членов Клуба немедленно исключали без компенсации сделанных взносов, если их имя получало огласку, а внушительный размер платы, которую они вносили, а также наша собственная служба безопасности полностью исключали появление папарацци.
На острове были запрещены фотокамеры. У нас, конечно, имелось оборудование для слежения, но без записывающих устройств. А специальные электронные средства, установленные во всех точках входа и выхода, уничтожали фото- и видеопленки.
Что касается рабов, хэндлеров, водителей и остального обслуживающего персонала, то здесь работали простые экономические законы. Все они получали сказочные зарплаты, не говоря уже о дополнительных льготах и бонусах. А к хорошему быстро привыкаешь. Еда, напитки, рабы по желанию, специальный бассейн для персонала, пляжи.
Никто не мог дать им больше за разоблачение, поскольку само разоблачение столько не стоило, а кроме того, они прекрасно знали, что если «заговорят», то получат волчий билет.
Только горстка недовольных, тех, кого уволили, попробовали нарушить заговор молчания, но их расплывчатые отчеты были так плохо составлены и содержали столько грязи, что оказались бракованным товаром даже для заплативших им таблоидов, на что я и не преминула указать давешней девчушке.
Но когда люди пишут «в обход» вас, то могут болтать что угодно, а потому меня всегда удивляло, как мало передергиваний в таких журналах, как «Эсквайр» и «Плейбой», и что даже в таблоидах не было явной лжи.
— Дело не в том, готова девушка или нет, — сказала я. — Дело совсем в другом: в необходимости соблюдать осторожность и быть абсолютно чистыми перед законом.
— Согласен, — ответил он. — Но сейчас здесь аккумулировано столько денег. Можно получить все, что угодно. Я только хочу сказать, что некоторые из этих малолеток не больше малолетки, чем я.
— Не обманывай себя. Не все в этом мире покупается за деньги. — Это уже звучало как насмешка, и разговор начал принимать неприятный оборот. — Послушай, Ричард, мне очень жаль, — произнесла я. — Я сегодня немного не в себе. Отпуск что-то слишком затянулся. Ненавижу ездить домой. Внешний мир действует мне на нервы.
— Конечно-конечно… — успокоил меня он.
Мной снова стало овладевать какое-то странное чувство. Я видела лицо Эллиота Слейтера, чувствовала его губы. И тут мне почему-то вспомнился парень из бара в Сан-Франциско, Мистер Суженый. Еще три дня там, внизу… Боже, как я устала! Может, сейчас удастся поспать. Может, все воспоминания соберут свои вещички и отправятся домой.
— Ну, на сегодня ты все свои обязанности выполнила, — заявил Ричард. — Почему бы тебе не пойти куда-нибудь развлечься.
Неожиданно я заметила, что у Ричарда изменилось выражение лица. Скорее всего, просто реакция на то, что у меня тоже изменилось выражение лица. Я вдруг обнаружила, что, сама того не замечая, перевела на него взгляд.
— Развлечься? — удивилась я.
Ричард озабоченно посмотрел на меня и молча кивнул.
— Ты ведь это сказал? Развлечься, — настаивала я.
Ричард продолжал внимательно за мной наблюдать.
— Ричард, я хочу, чтобы для меня сделали исключение, — заявила я. — Эллиот Слейтер. Я хочу, чтобы его освободили и чтобы уже завтра днем он был в моих апартаментах.
— Хмм… Ты точно не в себе, как верно заметила. Ты получишь этого парня через три дня.
— Нет, — отчеканила я. — На публике отстаивай свои правила сколько угодно. Но теперь ты должен сделать исключение. Лично для меня. Я хочу получить Слейтера завтра днем. Утром они не должны его трогать. Только ванна и отдых до десяти. У меня в комнате в час дня. Распорядись прямо сейчас. Никто ничего и не заметит. Остальные кандидаты слишком заняты другим, инструкторы, как мне известно, загружены выше крыши, а мне плевать!
Он с минуту помолчал, а потом сказал:
— Ты босс!
— Да, и не только босс, но и главный идеолог, — ответила я.
— Конечно-конечно, — ухмыльнулся он. — Если тебе это так нужно. Завтра, после ланча.
Я встала и направилась в сторону двери.
— Что-то действительно не так? — остановил он меня вопросом.
— Что?
— И это началось не вчера. Не во время отпуска. Это назревало уже давно.
— Нет, — покачала я головой. — Просто устала. Позаботься, чтобы Слейтера доставили к часу дня. Сделаешь?
— Хорошо, дорогая. Надеюсь, это сработает.

11. 
Лиза. Добро пожаловать в Дом 

Что-то не так. Что-то, назревавшее уже несколько месяцев?
Сожаления о тех, давно ушедших детских годах?
И все же должно быть хоть какое-то объяснение, почему меня стали одолевать воспоминания.
«Надеюсь, это сработает».
Я стояла в саду возле административного здания и смотрела на звезды, особенно яркие на фоне безоблачного неба, которое словно перетекало в море. Японские фонарики мягко подсвечивали цветочные клумбы. Лилии под темным кружевом миртовых деревьев казались такими же туманно-белыми, как луна на небе.
У меня начало пощипывать губы, словно я опять его целовала. А ведь он был совсем близко, всего в нескольких шагах.
Интересно, а знаешь ли ты, Эллиот Слейтер, что сегодня в Клубе собрались три тысячи членов? Да, мы пользуемся успехом!
С дальнего конца острова до меня донесся рокот мотора самолета. Малолетняя Мисс Америка, слава богу, нас покидает, возвращаясь к лицемерию и абсурду взрослой жизни. Извини, дорогая, и удачи тебе!
Но я ни о чем не сожалела, проблема не в этом. Ричард был не прав, по крайней мере в данном вопросе. Было бы полнейшим лицемерием утверждать, что я сама в ее возрасте не делала все, что заблагорассудится: сначала пустилась во все тяжкие, вступая в случайные связи, а потом, наоборот, поссорилась с Жаном Полем, поскольку отказалась продолжать играть в эти сомнительные игры.
Но что-то явно назревало, что-то, чего я еще пока не осознавала. Я всегда все решала сама. И конечно же, я все решила сама в тот вечер, когда мне впервые позвонил Мартин Халифакс. Конечно же, я слышала о нем, о загадочном хозяине места, которое все называли просто Домом. Сначала из какого-то непонятного чувства противоречия я чуть было не бросила трубку.
— Нет, Лиза, я хочу предложить тебе нечто совсем другое, — сказал он. То, что сейчас будет для тебя гораздо интереснее. Понимаешь, ты можешь попробовать начать с другого конца.
Голос стопроцентного американца. Совсем как у тех пожилых священников из моего детства, которые были настоящей старой гвардией католических священников-ирландцев, а вовсе не скучными протестантскими проповедниками.
— С другого конца?
— Самые хорошие рабы становятся потом сами хорошими хозяевами, — ответил он. — Лиза, я был бы рад поговорить с тобой. О твоем предназначении, если можно так выразиться, стать частью Дома. Если ты по какой-то причине боишься ехать сюда, я готов встретиться с тобой в любом удобном для тебя месте.
Небольшой кабинет в цокольном этаже викторианского особняка, который все называли Домом. Очень странно, но кабинет этот был до смешного похож на кабинет моего отца. Разве только побольше дорогих вещей и подальше от посторонних глаз. Никаких книг религиозного содержания. Никакой пыли.
А вот и Мартин собственной персоной. Дружелюбный голос очень подходил его лицу. Самому дружелюбному лицу, которое я когда-либо видела в жизни. Простой, непосредственный, на редкость открытый.
— Все начиналось чисто интуитивно, это просто вопрос веры, — сказал он, положив руки на стол. — Веры в то, что сотни, а может, и тысячи таких же, как я, запутавшихся в сетях повседневности, ходят по барам, по улицам в поисках — несмотря на опасность, на возможность заразиться, показаться смешным и бог знает что еще — места, где можно воплотить в жизнь эти маленькие драмы, эти замысловатые и пугающие маленькие драмы, которые каждый день разыгрываются в наших душах.
— Да, — выдавила я бледную улыбку.
— Понимаешь, я не верю в то, что это нехорошо. Никогда не верил, что это нехорошо. Нет. У каждого из нас в душе есть потайная комната, где расцветают его истинные желания. И весь ужас положения в том, что эти нежные ростки не видят луга — понимания другого человека, способного помочь им расцвести. И потайная комната в его сердце остается пустой, так как там слишком темно.
— Да. — Невольно заинтересовавшись, я даже немного подалась вперед.
— И я захотел создать особый дом, — продолжил он, — такой же особый, как та комната в нашей душе. Дом, где желания могут увидеть свет. Дом, который будет и чистым, и теплым, и безопасным…
Неужели мы, мазохисты, все поэты? Неужели в душе мы все мечтатели и драматурги?
Меня поразило такое невинное, такое будничное выражение лица. В Мартине не было ничего грубого, ничего наносного, ему был чужд даже черный юмор, который нередко маскирует стыд.
— И только через много лет я обнаружил, что нас гораздо больше, чем я мог принять или удовлетворить здесь, а фантазии и желания значительно шире, чем я мог себе вообразить… — Он замолчал и улыбнулся мне. — Мне нужна женщина, Лиза. Молодая женщина, но она не должна быть просто наемным работником. В Доме нет наемных работников. Она должна знать, что мы на самом деле чувствуем. Как ты прекрасно понимаешь, здесь не просто бордель. Это место для элегантности и иногда для красоты. И можешь считать меня сумасшедшим, но повторяю: это место для любви.
— О да.
— Мы здесь понимаем, что такое любовь, и уважаем сокровеннейшие секреты других. И мы понимаем все малейшие нюансы самого желания и саму природу этого чувства.
— Да, я это знаю.
— Давай поднимемся наверх. Позволь показать тебе комнаты. Мы не занимаемся лечением. Мы не врачи. Мы не задаем вопросов почему и зачем. Мы просто верим в то, что здесь можно найти убежище, цитадель для тех, кто из-за своих сексуальных пристрастий чувствовал себя изгоем. Мы существуем именно для тех, кто нуждается в том, что мы можем им дать.
Старомодно обставленные комнаты, высокие потолки, приглушенное освещение, обои на стенах. Солярий, комната для занятий, хозяйская спальня и, наконец, будуар, приготовленный специально для меня: шелковые шлепанцы, хлыст, хлопалка, кожаные ремни. Удивительная атмосфера, создаваемая дагерротипами на комоде в золотых овальных рамках, щеткой для волос в серебряной оправе, хрустальными флаконами с духами, а еще розами — свежими, влажными и слегка поникшими — в окружении веток папоротника в серебряной вазе.
— Ну, для подходящего человека оплата просто превосходная. Понимаешь, это скорее как стать членом клуба.
— Или религиозного ордена.
— Да, — ответил он с мягким смешком.

И вот каждый уик-энд я пересекала реку, чтобы снова увидеть эти загадочные комнаты, встретиться с таинственными незнакомцами, попасть в атмосферу любви и чувственности — в место, которое все называют Домом. Домом, ставшим теперь моим.
О, я точно знаю, что, они чувствуют, знаю, что сказать (и слова иногда означают все), знаю, когда надо надавить, а когда — ласково поцеловать. 
Может быть я наконец-то научилась держать все под контролем, к чему всегда так стремилась.

А затем два года спустя таинственный ночной перелет в Рим, когда мы с Мартином с удовольствием напились в салоне первого класса, а потом долгая поезда в лимузине в Сиену по холмистым изумрудно-зеленым итальянским окрестностям.
Недельная конференция с другими выдающимися деятелями в области тайного мира экзотического секса. Там был давнишний протеже Мартина Алекс из Парижа и Кристина из Берлина. Сейчас даже всех не припомню, разве что одно: они были очень утонченными, очень умными. В той вилле за городом вино лилось рекой, а молодые итальянские мальчики, тенью скользящие по дому, подавали нам взысканные блюда из телятины.
Мистер Кросс прибыл на собственном самолете в сопровождении пяти телохранителей. К вилле подкатили три «мерседеса».
— Кто-нибудь наконец скажет мне, что происходит? — спросила я.
— Ты не могла не слышать о нем, — ответил Мартин. — Сеть отелей. И империя секс-журналов «Дримбейби» и «Ксанаду», а еще жена родом из штата Миссисипи, которая не в курсе происходящего и заказывает пищу на обед. Нереальные деньги, — вздохнул Мартин, слегка приподняв брови. — Самые правильные.
Как такое возможно? Мы собрались за антикварным столом XVI века, чтобы обсудить детали.
Шикарный клуб в каком-нибудь месте, где закон будет к нам лоялен, и там все удовольствия, которые так тонко придумали Мартин Халифакс и ему подобные.
— Ну, понимаете, настоящий уединенный уголок, — говорил Алекс. — Первоклассные номера, еда, плавательные бассейны, теннис… И секс. Секс на любой вкус. Что-то действительно целительное, если можно так выразиться. Доктора еще будут посылать нам своих пациентов.
Я даже вздрогнула при слове «целительное». Мартин его ненавидел.
А затем с дальнего конца стола раздался спокойный голос мистера Кросса, финансирующего весь проект.
— Видите ли, такая возможность есть. Остров в Карибском море. Там мы будем существовать практически как независимое государство, со своими собственными законами. Хотя, естественно, мы получим и поддержку местных властей. Я просто хочу сказать, что можно не опасаться вторжения, ну, сами понимаете, всяких там мускулистых подонков. Я имею в виду, что там, где мы обоснуемся, все будет абсолютно законно. У нас будет собственная клиника, своя полиция, если, конечно, понадобится.
Ошеломляющий бюджет. Все даже как-то притихли.
— Видите ли, — продолжил мистер Кросс, — согласно данным наших исследований, в мире существуют тысячи, а может, и миллионы людей, которые выложат кругленькую сумму за секс-каникулы своей мечты. Садомазохизм, рабство, обучение и наказание — назовите как угодно, — им это необходимо, особенно если все будет безопасно и на самом высоком уровне.
— А мы предложим чистое, абсолютно роскошное место, где к тому же правильно поставлено дело, — подал голос Алекс. — То, что они не смогут получить ни в каком другом заведении и ни за какие деньги.
— Мы сейчас говорим об атмосфере чувственности, — продолжил мистер Кросс. — О создании такой фешенебельной обстановки, где каждый сможет вести себя так, как ему хочется.
Мартину явно было неловко, но он все же сказал:
— Но, похоже, вы здесь что-то недопонимаете. Большинство из тех, кто нуждается в таких вещах, мазохисты. Они пассивны. И у каждого есть что-то такое, в чем он боится признаться даже жене или мужу.
— Они смогут признаться нам, — ответил мистер Кросс.
— Нет. — возразил Мартин. — Мы сейчас говорим о людях с деньгами и с положением, о тех, кто может себе позволить подобный отдых. Они могут побояться приехать в оживленное место, где имеется вероятность столкнуться со знакомыми. В Доме самая большая наша проблема — соблюдение секретности; мы заботимся о том, чтобы гости не видели друг друга. Люди слишком стыдятся своих мазохистских наклонностей.
— Но все можно обставить очень пристойно, на самом высоком уровне, — не выдержала я, потрясенная грандиозностью затеи.
— Да, но как? Как мы можем обставить все пристойно? — удивленно посмотрел на меня Алекс. — Каким образом мы наберем персонал, все организуем и предложим это широкой публике?
— Хорошо, — сказала я. — Нам нужны известные люди, богатые люди, но люди, которые не хотят стать объектом для насмешек из-за своих мазохистских наклонностей. Из-за того, что им нравится, когда их порют и связывают. Хорошо. Тогда надо сделать так, чтобы им не было нужды в этом признаваться, так, чтобы членство в Ютубе не говорило об их пристрастиях. Члены, прибывающие на остров, на публике и в личных апартаментах будут «хозяевами» и «хозяйками», имеющими в своем распоряжении штат хорошо обученных рабов обоего пола. Они гости Хубилай-хана в Ксанаду, в их распоряжении будут танцовщики — мальчики и девочки — и даже гарем, если, конечно, кому-нибудь не захочется удалиться в спальню с хорошей звукоизоляцией и вызвать к себе раба, способного играть роль «хозяина» или «хозяйки» со всей соответствующей атрибутикой.
— Иными словами, все члены являются доминирующими, — улыбнулся мистер Кросс.
— Типа мачо, — сухо рассмеялся Алекс, приподняв брови.
— Вот именно, — ответила я. — Именно так мы будем представлять это всему миру. Приезжай и живи, как султан, повелитель всего, что тебя окружает. А потому быть замеченным в Клубе будет означать лишь то, что ты любишь маленькие сценки, любишь плавать и загорать, любишь, чтобы у ноги тебя ждал верный раб.
— Это может сработать, — отозвался Мартин. — И, думаю, прекрасно сработать.
— Но тогда сами рабы… — начал мистер Кросс. — Этот персонал, о котором вы толкуете?
— А вот это как раз не проблема, — заметил Алекс. — Мы уже говорим о совсем другом общественном классе. Молодые люди, идущие по жизни разными путями, одиночки, живущие в большом городе, молодые женщины, трахающиеся из спортивного интереса, и те, кто только успел заявить о себе.
— Да, — согласился Мартин. — Привлекательные молодые ребята: старлетки, первоклассные проститутки, танцовщицы из Лас-Вегаса и бродвейских шоу. Предложите им полный пансион в раю, внушительную зарплату, превосходящую их самые смелые ожидания, и, уж можете мне поверить, они еще к нам в очередь встанут.
— Думаю, надо начать с малого. Тогда ошибок не будет, — сказала я, — Надо все хорошенько разработать, чтобы быть абсолютно чистыми. Ничего второсортного. Этот вид секса имеет свои ритуалы, свои правила и свои границы.
— Вот именно. Именно поэтому мы вас и позвали, — ответил мистер Кросс. — Давайте начнем с маленького клуба на побережье.

С тех пор прошло пять лет. А теперь оглянитесь вокруг. Три тысячи гостей каждую ночь.

Ну и конечно, не обошлось без подражателей. Роскошные курорты в Мексике и Италии, одно место отдыха в Берлине, где слуги были хозяевами, а члены клуба — paбами, и, наконец, спа-отель в Южной Калифорнии — вот наши основные конкуренты. И естественно, аукционные дома и частные инструкторы. А также частные владельцы, имя которым легион.
Было ли это неизбежным? Правильно ли мы выбрали время? Смог бы кто-нибудь еще организовать такое и дать ненавязчивую рекламу в самых разных паданиях, раскрутить этот бизнес?

Кто знает? Было ли это неотвратимым знаком времени? Как певцы-кастраты, кавалеры и дамы в высоких белых париках времен Людовика XIV, девочки с искалеченными ногами в Китае, крестоносцы, инквизиция? Ты приводишь что-то в движение. Это что-то начинает ускоряться. Вот оно. Случилось.
Ускорение. За многие годы это превратилось для меня в навязчивую идею.
Встречи, планирование, чертежи, обсуждения, осмотр зданий, выбор тканей, красок, форм, например, для плавательных бассейнов. Прием на работу докторов, сестер, обучение лучших рабов доминированию, чтобы те могли управлять членами Клуба со скрытыми мазохистскими наклонностями. Без конца выполнять, исправлять, расширять. Сперва два здания, потом три и наконец целый комплекс. Мотивация, идеи, гонорары, контракты, договоры.
И чувство глубокого удовлетворения при виде того, как воплощаются в жизнь чьи-то случайные фантазии, чьи-то тайные мечты. Но теперь все это происходило, можно сказать, в гигантских масштабах.
Я всегда могла придумать что-то более интересное, чем могли предложить хозяева. Что-то более сложное. И источник вдохновения был практически неиссякаем. Все жизненные вариации на заданную тему. Теперь я вижу массу людей, увлеченных, потрясенных, ослепленных, вносящих свои изменения и модификации. Пламя становится все ярче и ярче.
Но страсть применительно ко мне?!
Страсть? Что это такое?
Естественно, больше не было никаких хозяев в моей жизни. Время от времени я жестоко страдала из-за подобной интимной близости, сама не знаю почему. Может быть, потому что мне всегда больше нравилось быть «хозяйкой», потому что уже не было прежнего возбуждения, а, наоборот, появилось бесценное знание того, что на самом деле чувствуют мои рабы и мои любовники. Я действительно обладала ими. Мое умение, мое понимание пронизывали их насквозь. Они принадлежали мне телом и душой.
Если говорить о любви, то я не знаю, что это такое. По крайней мере, что такое обычная любовь. Но тогда что такое любовь, если не любовь, которую я испытываю к каждому из них в определенные моменты?
И в своей кровати я принимала лучших мужчин-рабов, видела рядом с собой такие тела, в красоту которых даже трудно было поверить.
В Клубе понятия «хотеть» и «иметь» разделяют всего тридцать секунд.
Требовать от рабов полного подчинения, приказывать им иметь меня, поражаться тому, что они, такие сильные, такие мужественные, подчиняются всем моим приказам, что эти идеальные мужские тела принадлежат только мне. А потом заносить информацию о них в компьютерные файлы. Учить тому, как лучше всего ими манипулировать.
И еще рабыни с их шелковистыми ручками и нежными язычками. Лесли, Коко, прелестная и отвергнутая мной Диана.
Диана, моя дорогая. Она прижимается ко мне во тьме, которая, возможно, окутала весь земной шар. Мягкое на мягком.

Полночь в раю. Но рай ли это? Где-то пробили настенные часы.

Двенадцать часов до встречи с Эллиотом Слейтером. И что такого особенного в этом светловолосом, голубоглазом мужчине? А вдруг он окажется таким же, как все?

12. 
Эллиот. Белый хлопок 

Коридоры представляли собой настоящий лабиринт. По правде сказать, Клуб не произвел на меня особого впечатления. Я только знал, что именно она дергала за веревочку, которая должна была привести меня к ней. Она подняла меня с самого дна, где я оказался, а теперь ждала меня у себя.
Я очнулся в полудреме мучившего меня желания. Я страстно хотел ее. И не стоило кривить душой, притворяясь, будто это не так. Все утро передо мной, как вспышка, появлялось ее лицо. Я уже не понимал, во сне все это или наяву, но я чувствовал кружева ее блузки на своей груди, меня словно пронзало током прикосновение ее губ.
Но кто она такая, черт побери?! Что ей от меня нужно?
А потом произошло нечто странное. На рассвете мы начали убирать туалеты, стоя на четвереньках, но прислуга уже обращалась со мной гораздо мягче. Никаких оскорблений, никаких хлыстов.
Похоже, ее работа. Но что все это значит? Слишком уж спокойно я думаю об этом, несмотря на швабру в руках. Слишком уж спокойно думаю о ней.
Когда нас кормили днем в маленькой подвальной столовой — ели мы, естественно, стоя на четвереньках, — я решил, что все здесь было совсем не так, как я себе представлял. Несмотря на уверения Мартина, я боялся, что мне будет скучно, а моя неумелость сведет на нет любые мои начинания.
Ну, скучно точно не было. Причем с первой минуты я оказался в центре событии. А теперь еще пагубная страсть к темноволосой женщине, непредсказуемая реакция на аромат ее духов, на ее прикосновение, но эту часть действа я должен хоть как-то контролировать. То есть я хочу сказать, что она уже обучила тысячи рабов вроде меня, и, возможно, на самом деле ей было на них наплевать, так же как мне было глубоко наплевать на всех этих хозяев и хозяек, которые меня имели под неусыпным оком Мартина в его Доме.
И, честно говоря, мне было наплевать даже на Мартина, если уж на то пошло. Он мне, конечно, нравился, может, я даже его любил. Похоже, я слегка зациклился на мыслях о Мартине. Но когда дело дошло до секса, до всех этих садомазохистских штучек, мне было наплевать, кто был моим партнером. Если и волновало, то чисто с эстетической стороны.
А теперь я мог думать только о ней. Она была везде. Словно материализовалась из темноты. Нет, мне это совсем не нравилось.
А растущее во мне возбуждение непрерывно усиливалось. Меня возбуждало то, что я почувствовал себя настоящим рабом, возбуждала исходящая от нее реальная угроза, и, по мере того как распухшие локти и колени саднили все больше, возбуждение это только усиливалось. И когда меня повели в ванную, я уже знал, что пойду к ней. Чудесный горячий душ, великолепный массаж — так живут хорошие парни.
А потом очередное искушение: обнаженные блестящие тела на массажных столах и похожие на нимф и фавнов рабы, которые помогали принимать ванну. И вся эта расслабляющая обстановка, и ласковые поглаживания — «Теперь, Эллиот, можешь разговаривать, если хочешь», — и рекламные белозубые улыбки.
Почему я не решился спросить, что происходит? Почему ждал, когда массировавший меня стальными пальцами красивый маленький Ганимед скажет: «Тебе надо поспать, Эллиот. Тебя ждет леди-босс».
И если я поначалу даже слегка задремал, его слова окончательно меня разбудили.
— Леди-босс? — удивился я.
— Да, она самая, — ответил он. — Она управляет Клубом. Она практически является его создателем. И она твой инструктор. Желаю удачи!
— Большая шишка, значит, — пробормотал я, а в голове у меня словно петарда взорвалась.
Закрой глаза, — посоветовал он, — так как, можешь мне поверить, тебе сейчас надо беречь силы.
И я, похоже, действительно уснул. Должно быть, сказалось общее переутомление, так как, проснувшись, увидел над головой плафон из свинцового стекла и услышал голос стоявшего рядом хэндлера:
— Пошевеливайся, Эллиот! Мы не можем заставлять ждать нашу Перфекционистку!
Нет, конечно нет.
И вот теперь этот лабиринт коридоров и обратный отсчет времени моей Жизни до Лизы.

Наконец мы остановились. Белый холл, тяжелые резные двухстворчатые двери. О'кей. Ты вполне устойчив ко всем стрессам.
— Заходи внутрь, Эллиот! — щелкнул пальцами хэндлер. — Становись на колени.
Дверь за мной тут же захлопнулась, он ушел, а у меня неожиданно случился приступ паники, причем более острый, чем когда бы то ни было.
Я рассматривал большую комнату, выдержанную в голубых тонах, кое-где с более яркими акцентами. Комната освещалась только солнечным светом, проникающим сквозь сине-фиолетовые шторы на французских окнах.
Огромный ярко-красный ковер, а на стенах картины кисти Ренуара и Сера, а также шедевры гаитянской живописи: пронзительное гаитянское небо, изумрудно-зеленые горы и темные застывшие фигурки местных жителей — работающих, играющих, танцующих.
На стенах висели африканские, а также эмалевые индейские маски. Изящные африканские деревянные и каменные скульптуры среди буйной растительности: папоротников и пальм в горшках. А слева от меня — спинкой к стене — огромная медная кровать.
Эта кровать чем-то напомнила мне гигантскую золотую клетку. Прутья в замысловатых завитках, полог из белого кружева нависал легким прозрачным облачком. На кружевном гофрированном покрывале — гора отделанных кружевом подушек. Настоящий будуар. Подобное затейливое убранство мужчинам иногда даже нравится, хотя сами они создать такое явно не способны, а потому возлагают эту задачу на своих спутниц жизни.
Я живо представил себе, как подхожу к этой постели. В черном смокинге, с букетом цветов — обыкновенных маргариток — в руках.
Я склоняюсь и целую спящую на кровати девушку. Именно на такой кровати. Но на этой никакой девушки не было. И вообще никаких девушек поблизости.
У меня хватило времени, чтобы по достоинству оценить воздействие этой комнаты, которая так элегантно приглашала в мир запретных наслаждений. Легкий трепет ветвей деревьев за окнами — совсем как медленный танец.
У меня застучало в висках, и я неожиданно перестал понимать, где нахожусь. Дверца ловушки открылась — и я вдруг оказался в тайной комнате. И без всяких видимых причин комната эта вдруг стала давить на меня. Слишком много серебряных вещиц на комоде с круглым зеркалом: какие-то коробочки, флакончики духов, щетки. Атласная туфля на высоком каблуке, валяющаяся возле кресла. И все эти белоснежные кружева.
Я сел, откинувшись на пятки, чтобы получше осмотреться. Лицо мое пылало, так же как и нечто другое, что меня немало беспокоило. Я вдруг снова попал в душные женственные викторианские спальни в Доме Мартина, но эта спальня была другой: не такой искусственной и слегка безумной. Но не сценой, специально обставленной для всех этих безумств, а вполне реальной спальней.
А еще там было очень много книг. Целые полки книг, причем явно зачитанных до дыр. Вперемешку книги в бумажной обложке и в твердом переплете, кое-где заклеенные скотчем.
Потом я заметил свисающую с потолка белую кожаную цепь с прикрепленными к ней наручниками. Это заставило меня снова перевести взгляд на черную атласную туфлю, валяющуюся возле кресла.
И когда дверь открылась — тихо-тихо, с еле слышным щелчком, — я вдруг почувствовал, что у меня от страха мурашки поползли по телу.
Она только что вышла из ванной комнаты, и на меня дохнуло ароматом свежего луга и цветов, а еще чем-то чуть горьковатым, дымным: это был ее залах.
Она не произнесла ни слова. Я же исподтишка осторожно рассматривал ее. На ней были белые шелковые домашние туфли без задников на высоком каблуке, вроде той, что валялась у кресла. А еще коротенькая, отделанная кружевом сорочка на лямочках, доходящая до середины бедра. Сорочка была из хлопка. Плохой знак. На самом деле меня не слишком возбуждает тело под нейлоном. Но тело, прикрытое тончайшим хлопком, сводит меня с ума. Ее волосы струились по плечам, как накидка Девы Марии. Под полупрозрачной тканью просвечивали обнаженные груди, темный треугольник между ног.
И я в очередной раз ощутил исходящую от вес силу. Дело было не только в ее красоте и не в этой странной обстановке. Красота, конечно, имела значение, но здесь было что-то еще. Я не должен был вставать с колен без ее разрешения. Не должен был смотреть ей прямо в лицо. Это было нарушением правил игры. И все же я это сделал. Я взглянул на нее исподлобья и, увидев ее запаренное личико и задумчивые глаза, понял, что полностью в ее власти.
Сочные губы, слегка тронутые красной помадой, и чуть покатые плечи, которые по какой-то непонятной причине манили меня не меньше, чем холмики ее грудей.
Я чувствовал исходящие от нее флюиды, а еще словно поток скрытой тепловой энергии. Она будто горела, хотя на ней всего-то и было, что тонюсенькая сорочка да легкие туфельки. Казалось, она вот-вот задымится. В ней было нечто неземное. Глядя на нее, я вспомнил одно старомодное слово. Это слово «вожделение».
Опустив глаза, я пополз к ней на четвереньках и замер у ее ног. Меня снова обдало волной тепла.
Я прижался губами к ее голым пальчикам, потом — к изящному подъему там, где кончалась шелковая полоска, почувствовав нечто вроде электрического разряда.
— Встань, — мягко сказала она. — Руки за спину.
Густо покраснев, я медленно поднялся на ноги. Я вдруг понял, что меня обуревают не обычные, ритуальные, чувства, а нечто совсем другое. Я стоял перед ней, потупив глаза, и все же видел в вырезе сорочки ложбинку между грудей и темно-розовые кружочки сосков. Она протянула руку и взъерошила мне волосы. Это было так неожиданно, что я даже попятился. Тогда она положила мне на голову уже обе руки и стала мягко ее массировать, так что у меня холодок пробежал но спине, а затем, точно слепая, стала ощупывать мое лицо, нежно трогая губы и даже зубы.
У нее были такие горячие кончики пальцев, словно ее сжигал внутренний жар, а тихое мурлыканье, которое она издавала, не разжимая губ, делало ее прикосновение обжигающим.
— Ты мой, ты принадлежишь мне, — еле слышно прошептала она.
— Да, мэм, — ответил я, беспомощно наблюдая за тем, как она пощипывает, а потом и мнет мои соски.
Я непроизвольно напрягся. Меня пробило, если можно так сказать, до кончика члена.
— Мой, — повторила она.
Я подавил в себе желание ответить, только стоял и смотрел на ее грудь, открывая и закрывая рот, совсем как выброшенная на сушу рыба. Меня опять окутало дымным сладким облаком ее духов. Мне казалось, что я сойду с ума от желания. Она, похоже, придумала для меня новую пытку. Но я не могу, чтобы меня так мучили. И эта спальня… Нет, это уже чересчур!
— А теперь назад, на середину комнаты! — приказала она, не повышая голоса.
Она продолжала сдавливать и пощипывать мне соски. Я заскрипел зубами от боли.
— О, какие мы, оказывается, нежные, — насмешливо произнесла она, обжигая меня взглядом и дразня полураскрытыми алыми губами.
Я уже почти умолял ее, даже сказал «пожалуйста», так как чувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди. Мне хотелось убежать, хотя бы повернуться к ней спиной — я уже сам не знал, чего хочу, — лишь бы освободиться от ее власти. Но в этой ситуации у меня не было ни малейшего шанса.
Она приподнялась на цыпочки, стараясь дотянуться до чего-то над моей головой. Я поднял глаза и увидел, что это была пара белых кожаных наручников, прикрепленных к концу белой кожаной цепи. Господи, я ведь совсем забыл о них! Но что бы все это могло значить?
— А теперь подними руки! — велела она. — Нет, чуть пониже, мой долговязый красавчик! Просто держи их над головой, чтобы я могла достать. Чудно.
Я почувствовал, что весь дрожу. Маленькая симфония вынужденных признаний. Похоже, я даже начал согласно кивать.
Наручник крепко сомкнулся на моем левом запястье, а затем — на правом. Потом она связала мне руки. Я тем временем стоял, как дурак, абсолютно беспомощный, словно меня держали шесть здоровых мужиков. После этого она подошла к стене и нажала на какую-то кнопку. Кожаная цепь поползла к потолку, подтягивая мои скованные руки вверх.
— Это очень крепкая цепь, — заметила она, снова подойдя ко мне вплотную. — Хочешь попробовать освободиться?
Короткая сорочка натянулась у нее на бедрах, дав мне возможность поближе рассмотреть черный треугольник волос.
Я покачал головой. Я уже знал, что она снова будет меня трогать, и знал, что не выдержу такого напряжения.
— Ты слишком дерзкий, Эллиот, — сказала она, прижавшись ко мне всем телом и положив руку мне на грудь. — Обращаясь ко мне, ты должен говорить только «нет, мэм» и «да, мэм».
— Да, мэм, — ответил я, чувствуя, что покрываюсь испариной.
Ее пальцы пробежали по моему животу, опускаясь все ниже, нежно давя на пупок. Я уже с трудом сдерживался. И тут она погладила мой член. Я постарался отодвинуться, но она твердо положила мне руку на шею, и я чуть было не скривился от боли.
— Поцелуй меня, Эллиот, — прошептала она.
Я повернул к ней голову, и она впилась в меня своим жадным ртом, языком раздвигая мне губы. И между нами снова проскочил электрический разряд. Я ответил ей жадным поцелуем, словно хотел проглотить ее целиком. Я целовал ее так, будто это она, а не я, была подвешена к крюку. Я мог держать ее до бесконечности, настолько сильным было возникшее между нами электрическое поле: мог поднять как пушинку, мог вывернуть наизнанку. И когда она прижалась ко мне грудями, опьяняя своей близостью, я понял, что она моя. Ее ногти все сильнее впивались в кожу вокруг мошонки. Но эта боль превращалась в исходящую от меня силу, которую я полностью отдавал ей. Стоя на цыпочках, она давила на меня уже всем своим весом, сжимая мне шею левой рукой. Я наслаждался ею, ласкал ее рот языком, извиваясь в наручниках в непроизвольной попытке освободиться.
И тут вдруг она отпрыгнула.
— Господи, — прошептал я, закрыв глаза.
Затем я почувствовал ее влажные губы у себя под рукой. Она покусывала мне волосы в подмышечной впадине. Это было так неожиданно, что я даже вздрогнул. Правой рукой она взяла меня за яички и стала ласкать их, одновременно целуя меня в подмышку и тем самым просто сводя с ума. Моя кожа стала сплошной эрогенной зоной, а она все ласкала и лизала мое тело.
Я был так напряжен, что даже скрежетал зубами. Внезапно она выпустила яички и, крепко обхватив пальцами основание члена, стала нежно его поглаживать.
— Я больше не могу. Не могу, — простонал я сквозь сжатые зубы.
Я качнулся назад, прилагая титанические усилия, чтобы не кончить. Она меня отпустила, а затем притянула к себе мою голову и снова принялась целовать, энергично работая языком.
— А ведь это хуже, чем порка, — промурлыкала она между поцелуями, — когда тебя мучают, доставляя удовольствие.
На этот раз мне удалось высвободиться из ее цепких рук, и я начал осыпать ее лицо поцелуями, жадными губами впиваясь в ее щеки и веки. Повернувшись, я вонзил в нее свой член — прямо в белый хлопок ее сорочки. О боже, какое утонченное наслаждение — чувствовать ее тело через тонкую материю!
— Нет! Не делай этого! — воскликнула она со злобным смешком, щелкнув меня по члену правой рукой. — И никогда больше так не делай, пока я тебе не разрешу! — Она снова и снова шлепала меня по члену.
— Ради бога, перестань, — прошептал я.
Член пульсировал, с каждым ударом становясь все тверже.
— Хочешь, чтобы я заткнула тебе рот?
— Да, можешь заткнуть мне рот! Хорошо бы сиськами или языком, — ответил я.
Я трясся в лихорадке и непроизвольно сильно рванул наручники, словно желая сделать их посвободнее. Она ответила мне низким, вибрирующим смехом. — Ты плохой мальчик. — И с этими словами она снова принялась меня шлепать.
Она провела ногтем по головке члена, а затем ущипнула, чтобы она закрылась. «Да-да-да, испорченный ребенок», — хотел было сказать я, но вовремя остановился. Я даже отвернулся от нее, уткнувшись лбом в плечо. Но она взяла мое лицо обеими руками и снова притянула к себе.
— Ты ведь хочешь меня? Хочешь?
— Да, хочу затрахать тебя до смерти, — прошептал я.
Я снова поймал губами ее рот и, не позволив ей увернуться, впился в него, одновременно давя на нее членом.
Отпрыгнув, она опять принялась с размаху бить и шлепать мой напрягшийся член. Потом она оставила меня в покое, молча прошла через всю комнату, подошла к комоду и так и осталась стоять, даже не потрудившись убрать упавшие на лицо пряди волос.
Ее стройное тело было покрыто капельками влаги, лицо раскраснелось, так же как шея и грудь. Мне стало тяжело дышать. Подобной эрекции у меня еще не было ни разу в жизни. По крайней мере, я такого не помню.
Мне казалось, что я ненавижу ее. И тем не менее я просто пожирал ее глазами: эти розовые бедра, изящные ноги, обутые в белые шелковые туфельки на шпильках, эту грудь, просвечивающую под тонким кружевом. А как изящно она вытирала рот тыльной стороной ладони!
Потом она что-то достала из комода. Что-то вроде кожаных рогов телесного цвета. Присмотревшись получше, я понял, что это был искусственный член, но не один, а два члена, соединенных вместе одной мошонкой. И члены эти выглядели весьма правдоподобно: они даже двигались толчками, когда она слегка сжала искусственную мошонку, совсем как ребенок резиновую игрушку.
Она поднесла все это поближе ко мне, словно предлагая в дар. Члены были сделаны мастерски: блестящие, хорошо смазанные, с тщательно вылепленными головками. Насколько мне было известно, в мошонку закачали какую-то жидкость, которая при правильном нажатии поступала в оба члена.
— Эллиот, тебя когда-нибудь трахала женщина? — еле слышно произнесла она, убирая со лба непослушную прядь. Лицо ее было покрыто капельками лота, а огромные глаза затуманены.
Я, уже не контролируя себя, попытался слабо протестовать:
— Не делай этого со мной!
В ответ она только тихо, призывно рассмеялась.
Она снова отошла к комоду и, взяв высокий табурет с мягкой обивкой, установила его за моей спиной. Я повернулся к ней лицом и в ужасе посмотрел на табурет, точно это было опасное оружие.
— Не смей меня толкать! — воскликнула она, сердито сверкнув глазами, и наотмашь ударила меня по лицу.
Я отвернулся, чтобы оправиться от шока.
— Ну что, уже съежился от страха? — спросила она.
— Не дождешься, крошка, — ответил я, за что получил еще одну увесистую пощечину.
— Может, мне сперва выпороть тебя? По-настоящему.
Я промолчал, так как мне стало трудно дышать и я никак не мог унять бившую меня дрожь. А потом я вдруг почувствовал ее губы у себя на щеке, прямо там, где еще алел след от удара, и ее нежные пальцы на шее.
И опять нечто невероятно сильное пронзило меня, отдавшись сладкой болью в члене.
Мягкое прикосновение шелковистых губ — и член стал еще больше, а в голове будто что-то взорвалось.
— Эллиот, ты любишь меня?
Похоже, какой-то защитный клапан вышел из строя.
Мой разум уже не справлялся со всем этим. По щекам потекли слезы.
— Открой глаза и посмотри на меня! — приказала она. Она забралась на табурет, оказавшись всего в паре дюймов от меня. В левой руке она держала сдвоенный фаллос, а правой подняла кружевной подол сорочки. Я увидел темные вьющиеся волосы на лобке, сквозь которые просвечивала розовая кожа и маленькие нежные половые губы, которые обычно скромно прикрыты волосами. Она слегка наклонила фаллос и вставила его одним концом прямо в себя. Ее тело грациозно двигалось взад и вперед, чтобы принять его. При этом второй конец изгибался наружу, так что со стороны она казалась женщиной с восставшим членом.
Потрясающее зрелище: ее изящное тело и этот блестящий член, устремляющийся вверх прямо из жестких кудрявых волос. Впечатление еще больше усиливало ее тонкое лицо и пунцовые губы. Потом она наклонилась ко мне, при этом надавив большим пальцем куда-то в область подмышечной впадины, и сказала:
— А теперь повернись ко мне спиной.
Я беспомощно хрипел и сипел, но ничего не мог поделать, кроме как следовать ее приказаниям. Я почувствовал, как в меня входит искусственный член, и весь напрягся, сделав попытку отодвинуться.
— Стой спокойно, Эллиот, — прошептала она. — Не вынуждай меня насиловать тебя.
А потом это непередаваемое чувство, когда смазанный член, расширяя задний проход, стал проникать внутрь. И когда он вошел до самого основания, я испытал острое наслаждение от горячей, нежной головки внутри себя. Господи, если бы она просто прессовала меня, грубо насиловала! Нет, она на самом деле трахала меня! Что было еще хуже. Эта теплая резиновая мошонка словно была частью ее тела, так же как ее обнаженный живот и узкие бедра.
Я непроизвольно раздвинул ноги. Терпеть эту сладкую муку стало уже невозможно. Оказаться насаженным на продолжающий входить и выходить резиновый член, наполняющий меня своим содержимым, — более острого ощущения мне еще не доводилось испытывать! Я ненавидел ее, но мне нравилось то, что она со мной вытворяла. Тут я ничего не мог с собой поделать! Она прильнула ко мне всем телом, а руки ее требовательно искали мои соски.
— Ненавижу тебя, — прошептал я. — Ты, маленькая сучка!
— Конечно ненавидишь, Эллиот! — ответила она. Она знала, что оседлала меня, управляла процессом.
Еще немножко — и я кончу! Я осыпал ее всеми мыслимыми и немыслимыми проклятиями. Тогда, обхватив меня бедрами, она стала работать резиновым членом еще активнее, проталкивая его все глубже и глубже, одновременно целуя взасос мне шею и дергая за соски.
И так до бесконечности. От толчков резинового члена я дергался, как тряпичная кукла. Я с трудом сдерживал стон наслаждения, но кончить так и не мог; при этом мне казалось, что и она вряд ли испытает оргазм в таком вот положении, сзади. Но нет, она вдруг напряглась, застыла, а потом издала протяжный стон наслаждения. Ее горячие груди вжались мне в спину, ее волосы упали мне на плечи, а сама она вцепилась в меня так, словно боялась упасть.
Желание и ярость парализовали меня. Она защелкнула меня и крепко держала в себе. Потом фаллос неожиданно выскользнул, и я с некоторым облегчением понял, что больше не чувствую на себе горячей, мягкой тяжести ее тела.
И все же она была где-то рядом. Я ощутил ее пальцы на наручниках. Она медленно расстегнула их, освободив мои запястья, и заставила меня опустить руки.
Оглянувшись через плечо, я увидел, что она уже отошла от меня и стоит около кровати. Она успела избавиться от резинового фаллоса, и ее бедра были прикрыты коротенькой сорочкой. Она вся раскраснелась, лямка сорочки сползла с плеча, волосы очаровательно растрепались. На фоне белоснежного убранства глаза ее блестели особенно ярко.
Я уже представил, как срываю с нее сорочку, крепко хватаю ее за волосы и…
Она повернулась ко мне и, отодвинув белоснежный полог, забралась на кровать, продемонстрировав голую попку и нежные розовые половые губы. Затем она перекатилась на бок, с деланой стыдливостью поджав колени, и тихо позвала:
— Иди ко мне!
И я вмиг оказался на ней, еще даже до конца не поняв что делаю.
Я обхватил ее правой рукой, а потом бросил на гору подушек и стремительно вошел, можно сказать, вонзился в нее, обрушиваясь на нее всей тяжестью, как она до того обрушивалась на меня.
Неожиданно она залилась краской, изменилась в лице: теперь оно выражало страдание и боль. Раскинув руки в сторону в ворохе кружевного белья, она беспомощно билась на кровати.
Ее тело было таким податливым, таким влажным и таким горячим, упругая плоть казалась почти девственной, и это сводило меня с ума. Я порвал на ней сорочку и, лихорадочно стащив ее, отшвырнул в сторону. В какой-то сумасшедший момент мне показалось, что она снова овладела мной: своим упругим, как у девочки, влагалищем, обнаженным животом, грудями, распятыми под моим телом. Я был ее пленником, ее рабом. Но я не собирался так легко сдаваться. Я хотел видеть ее беспомощность, видеть ее страстные содрогания, а потому снова подмял под себя и стал жадно ловить ее губы, осыпать поцелуями, вжимать ее лицо в свое. Попав в капкан моих поцелуев, моего безудержного натиска, она, издав глухой, почти животный стон наслаждения, пережила «эту маленькую смерть». И, уже не владея собой, я продолжал ее трахать, трахал все сильнее и сильнее, как не трахал никого и никогда в жизни, будь то мужчина или женщина, шлюха или бандит, а может, просто плод моего воображения.

13. 
Эллиот. Кожа и духи 

Я изо всех сил боролся со сном, но тщетно. Я то засыпал, то просыпался, испытывая странное беспокойство при виде ее нежного профиля на фоне белоснежного полога. Красивая женщина, без единого изъяна, но даже во сне от нее исходила какая-то незримая опасность.
Как она могла так спокойно спать после всего, что произошло? Почему она была так уверена, что я вдруг не вскочу и не проволоку ее за волосы через всю комнату? Я чувствовал непреодолимое желание снова целовать ее и снова трахать и трахать до бесконечности, но еще больше мне хотелось поскорее убраться из этой спальни. Я прижал ее к себе и уже в полудреме осторожно ласкал ее груди и влажный треугольник между ног, а затем крепко заснул, словно меня вырубили.

Когда я проснулся, в комнате было темно. Она ласково звала меня по имени. В голове тут же загорелся сигнал опасности. Если, черт побери, она меня сейчас прогонит, то я просто сойду с ума.
Лампа, горевшая на комоде, отбрасывала желтоватый свет на руки, на африканские и индейские маски, отсвечивая от медных прутьев кровати. Я лежал распластавшись на гладких хлопковых простынях, покрывало и подушки были убраны, а полог отдернут. Неожиданно я почувствовал знакомое прикосновение кожи к левому запястью и от удивления окончательно проснулся. Она уже успела застегнуть наручник на левой руке и теперь, перегнувшись через меня и упершись в мою грудь коленями, занималась наручником на правой руке.
Я подумал, что она, скорее всего, сейчас будет меня пороть. Она явно еще не закончила со мной. И я опять задрожал, как в лихорадке. А ведь я действительно напросился на неприятности, наговорил массу лишнего, так что пощады ждать не приходилось. И она это сделает даже без моего разрешения. Неужели я решил, что, оттрахав, я смогу ее остановить! Господи, как страшно! Я начал потихоньку закипать.
Я натянул ремни, чтобы попробовать на прочность, и понял, что ослабить их мне вряд ли удастся, к тому же ноги мои оказались прикованными к кровати. То есть все, что было до того, — это еще цветочки. Хотя, надо признаться, такой вид порки — самый комфортабельный. Так почему ж я так нервничаю? Потому что это она? Потому что до сих пор ни разу не имел никого из тех, кто меня мучил, по крайней мере не так, как я имел ее. Прекрасно! И вдруг мне на ум пришел кадр не самого удачного фильма о римлянах и первых христианах, где раб говорит своему хозяину-патрицию: «Можешь меня выпороть, но только не отсылай прочь!»
Я начал извиваться, натягивая ремни, даже терся членом о простыню, но тяжелая медная рама даже не шелохнулась.
А моя мучительница была совсем близко и внимательно наблюдала за мной. Она стояла спиной к лампе. И кожа ее светилась в темноте, словно ее внутренний жар перешел в свет.
Тут я снова вспомнил, как она лежала подо мной, вспомнил ее крепкое и одновременно мягкое тело. И, подумав о предстоящей порке, я стал закипать еще больше. Я хотел что-то сказать, просто чтобы снять напряжение. Но не решился. А еще я не знал, чего она от меня хочет. В руке у нее был черный кожаный хлыст, и это ничего хорошего мне не сулило.
Теперь она была вся в черном — униформа инструкторов, — за исключением белой кружевной блузки. Пикантная штучка, просто шикарная. Узкий черный кожаный пиджак и короткая юбка плотно облегали ее тело, сапоги до колен ладно сидели на ноге. Встреть я такую где-нибудь в уличном кафе, то, клянусь, кончил бы прямо в штаны.
А пока я вот-вот кончу на хлопковую простыню.
Она медленно подошла ко мне, помахивая хлыстом.
И вот теперь пришел час расплаты: я расплачиваюсь даже не за то, что слишком умный, а за то, что поимел ее. Вот такие дела. Я уже был готов сдаться. Тем более что порка — малоприятная вещь. Неважно, получаете вы от этого удовольствие или нет, это всегда очень больно. А она мастер своего дела. Ведь она босс.
Она была уже совсем рядом. Наклонившись и легонько мазнув меня по плечу оборками блузки, она поцеловала меня в щеку. Духи и шелковые волосы. Я попробовал сменить положение, так как боялся, что вот-вот кончу, прямо как школьник, от ее поцелуя. Бред какой-то!
— А ты у нас самоуверенный наглец. Так ведь? — спросила она почти ласково. — И у тебя слишком острый язык. Ты не можешь мне подчиниться, но и с собой явно не в ладу.
Я уже открыл было рот, чтобы сказать: «Да, мэм. Это так. Я готов тебе ноги целовать, лишь бы ты меня отпустила», но сдержался.
Она снова нежно поцеловала меня. Вкус ее губ сводил с ума. А еще аромат духов!
— Сегодня я дам тебе несколько уроков, — сказала она. — Как в нашем Клубе должен говорить и отвечать раб.
— Я быстро учусь, — ответил я, отвернувшись.
Чего я, черт возьми, добиваюсь?! Очень плохо. Но я ничего не мог поделать: так на меня действовала ее внешность: ее узкая юбка, ее блузка с глубоким вырезом.
— Очень надеюсь. Иначе я из тебя всю душу вытрясу, — мягко рассмеялась она, впившись губами мне в шею. — А это что такое? Уже боишься? Смотри не кончи на простыню во время порки! А то знаешь, что я с тобой сделаю? Угадай с трех раз!
Я не стал отвечать.
— Теперь я буду тебя наказывать, — произнесла она, нежно убирая упавшую прядь у меня со лба, — а ты будешь отвечать, как положено, если я к тебе обращусь. Ты должен держать в узде свою гордость, даже если я буду тебя провоцировать. Все понял?
— Да, мэм, — ответил я и, подавшись вперед, поцеловал ее, не дав увернуться.
Вся ее жесткость куда-то исчезла, она опустилась на колени и поцеловала меня.
У мена в голове словно бомба разорвалась.
— Лиза, — прошептал я, не понимая, зачем это говорю.
Она замерлa. Просто стояла и смотрели на меня. И я неожиданно понял почему так испугался. Ведь раньше все они — мужчины или женщины, которые меня пороли или подчиняли себе, — были в масках, по крайней мере в моем воображении. И мне было глубоко наплевать, кем они являлись на самом деле: пока они говорили ритуальные слова, все было в порядке. Нo она не носила маски. Она не была закутана в флер фантазий.
— Я до смерти боюсь тебя, — прошептал я, сам того не ожидая, и так тихо, что нельзя было понять, слышит ли она меня. — Я хочу сказать… что трудно, это…
И тут выражение ее лица внезапно изменилось. Совсем как моментальный снимок. Господи, как она прекрасна! мне казалось, что лицо ее словно осветилось изнутри, и я увидел ее совсем вс такой, какой она представала в глазах остального мира.
— Хорошо, — ответила она, сложив губы для поцелуя, но слегка отстранившись от меня. — Ты готов к порке?
Я с тихим вздохом кивнул.
— Нет, этого недостаточно.
— Да, мэм.
Она покачала головой, явно изучая меня. Я облизал губы, ожидая, что будет дальше. Она нахмурилась, опустив глаза, обрамленные длинными ресницами, а потом задумчиво на меня посмотрела:
— Мне нравится, как ты произносишь мое имя. Давай изменим формулировку на «да, Лиза».
— Да, Лиза, ответил я дрожащим голосом.
И к Мартину я тоже всегда обращался во имени: «Да, Мартин. Нет, Мартин».
— Хороший мальчик, — похвалила она меня и встала в ногах кровати, чтобы начать экзекуцию.
И она взялась за работу. Била она сильно, с оттягом, не хуже мужчин-хэндлеров. У нее, несомненно, был большой опыт в этом деле.
Она явно изучала мои реакции, специально растягивая удары, а потому боль нарастала медленно, разливаясь во телу, совсем как удовольствие, когда она трахала меня резиновым членом. Я понял, что начинаю потихоньку сдаваться. Если бы она действовала более напористо, более грубо, ей не удалось бы меня сломить, поскольку в таком случае сработали бы все мои защитные механизмы.
Но это было только начало. Она уже порола меня со всей силой. Я напрягся и попытался приподняться, так как не мог лежать спокойно. По привычке я старался держаться до конца, но ничего не получалось. У меня на теле уже живого места не было, и у меня уже не было сил терпеть эти обжигающие удары хлыста, ищущего где побольнее, терзающего рубцы снова и снова, а также растущее возбуждение. Потом наступил момент истины — со мной такое случалось далеко не всегда, — когда я понял, что уже не могу контролировать себя и в то же время чувствую буквально все.
— Ты знаешь, что принадлежишь мне? — спросила она.
— Да, Лиза, — с готовностью отозвался я.
— И ты здесь, чтобы доставлять мне удовольствие. — Да, Лиза.
— И ты больше не будешь грубить.
— Да, Лиза.
— И ты больше не повторишь все те грубости, что я слышала от тебя сегодня днем.
— Да, Лиза.
Наконец я уже больше не мог сдерживать стонов, хотя изо всех сил сжимал зубы, даже когда отвечал ей. Она стояла надо мной, раздвинув ноги, и я мог думать только об одном. Мне так много надо было ей сказать, но я не находил слов. Но я не осмелился говорить без разрешения, лишь выдавливал из себя под градом ударов ответы на ее вопросы. Сейчас она могла потребовать от меня чего угодно. Я был готов для нее на все.
Наконец она остановилась. Потом расстегнула наручники своими ловкими, быстрыми пальчиками, сводящими меня с ума. Кожу саднило, рубцы и отметины горели огнем.
Я, как пьяный, сполз с кровати и упал перед ней на колени, измученный, точно после марафонского забега. Мышцы болели от невыносимого напряжения, и все же мне так хотелось обнять ее, что пришлось прижаться лбом к полу. У меня больше не осталось сил: чувство к ней окончательно вымотало меня.
Я наклонился и поцеловал ее сапог, а потом обнял ее левую лодыжку и потерся о нее лбом. Мне теперь было на все наплевать, ничего не волновало. Для меня существовала только она, во всех ипостасях. И меть ее, бояться ее, быть выпоротым ею, просто стоять рядом.
— Нет, — отрезала она, и я, убрав руку, снова поцеловал сапог.
Боль сменилась желанием, и так до бесконечности.
— Ну что, хорошая порка? — поинтересовалась она.
— Да, Лиза, — ответил я с неожиданным для себя тихим смешком, а сам подумал: «Если бы только знала…» — Очень хорошая, — «…что я просто готов тебя съесть. Что я… что?»
— Тебя когда-нибудь пороли лучше? — спросила она, слегка подтолкнув меня хлыстом.
Перед глазами все расплывалось, но, сосредоточившись, я отчетливо увидел ее взмокшее от напряжения лицо, дрожащие губы, покрытые красной помадой, и невинные глаза, в которых светилось любопытство. Точно такое же выражение лица было у Мартина: всегда удивленное и ищущее.
— Я, кажется, задала тебе вопрос. Тебя когда-нибудь пороли лучше? — настаивала на своем она. — Я хочу знать.
— Дольше и громче, — ответил я с иронической улыбкой. — И сильнее, но не лучше, Лиза.
Она наклонилась и поцеловала меня влажными губами. Еще немножко — и я не выдержу. Меня еще в жизни никто так не целовал. Я попробовал подняться. Я должен ее обнять, прижать к себе. Но она снова отстранилась, а я так и остался стоять на коленях, ощущая приятное покалывание во всем теле. Меня била дрожь, губы странно онемели.
— Я могу снять с тебя кожу живьем, — сказала она. — Но вовсе не собираюсь этого делать. Просто хочу тебя чуть-чуть разогреть. Ты мне сегодня еще понадобишься.
Я испуганно на нее посмотрел, опасаясь, что она снова прикажет опустить глаза.
— Позволь мне… — прошептал я. — Позволь твоему… позволь твоему рабу задать один маленький вопрос.
— Хорошо, — ответила она, смерив меня холодным взглядом.
— Лиза, разреши поцеловать тебя. Только один поцелуй.
Она задумчиво на меня посмотрела, а потом все же нагнулась, и я обнял ее, снова почувствовав ее тепло, ее силу — одновременно жестокую и нежную. Во мне все же проснулся зверь, который хотел ее. Хотел — и больше ничего.
— Нам пора, Эллиот, — строго сказала она, нехотя высвобождаясь из моих объятий.
Я смиренно склонил голову.
— Пора дать тебе настоящий урок послушания и научить тебя хорошим манерам, — произнесла она с сомнением в голосе. — Встань!
— Да, Лиза.
— Руки за спину. Быстро!
Я повиновался, хотя в голове зазвенели тревожные голоса: «Сейчас случится что-то плохое, но, может быть, именно сейчас для меня все и начнется». Но я тут же себя остановил: «Ты принадлежишь ей. Не думай ни о чем другом!» Я представил нас обоих, корчащихся в агонии любви, вспомнил о том, как страстно желал ее, умирал за нее, когда она порола меня, и это было не наказание, а средоточие всего, имя которому — желание. Хотя и не совсем так.
Она обошла меня кругом, и я немедленно напрягся. Выглядела она просто роскошно. В сапогах на высоком каблуке, в обтягивающей сильную спину лайке и в короткой кожаной юбке, подчеркивающей изящество аккуратной попки и узких бедер.
Она игриво ущипнула меня за щеку.
— Ты так мило краснеешь, — произнесла она с искренней улыбкой. — И отметины смотрятся на тебе вполне неплохо. Они вовсе тебя не уродуют. Теперь ты выглядишь именно так, как должен.
У меня вдруг возникло какое-то смутное чувство, которое французы называют frisson. Я заглянул в ее глаза, но больше уже не осмелился просить о поцелуе. Она наверняка мне отказала бы.
— Смотреть вниз, Голубые Глазки! — скомандовала она, на сей раз без обычного недовольства в голосе. — Я не буду затыкать тебе рот. Он слишком красив для этого. Но еще одна оплошность, я хочу сказать, еще одна выходка в духе прежнего Эллиота, которого я увидела сегодня днем, — и я тебя выпорю и свяжу. Все понял? И я буду очень тобой недовольна. Это тебе о чем-нибудь говорит?
— Да, мэм, — ответил я с горьковато-сладкой улыбкой.
Она рассмеялась своим обычным смехом и снова поцеловала меня в щеку. А я поднял на нее глаза, и во взгляде моем было нечто большее, чем улыбка. Я словно осторожно заигрывал с ней. «Поцелуй меня еще раз». Она не стала.
— А теперь шагай впереди меня, — сказала она. — А будешь умничать, я быстро заткну тебе рот и поставлю на колени. Все понял?
— Да, мэм.

14. 
Эллиот. Спортивная аркада 

Я чувствовал себя до чертиков неуютно, снова оказавшись в Клубе после роскошного кокона ее спальни. Мерцание многочисленных фонарей, гул толпы в саду — все это пробудило во мне глубокий, первобытный страх.
Вокруг нас неожиданно собралась большая группа, даже больше, чем в первый день, а потому я шел, опустив глаза, стараясь избегать нескромных взглядов и чувствуя стеснение в груди. Я следовал по дорожке, направляемый твердой рукой Лизы.
Миновав столы с закусками, плавательные бассейны, мы прошли по узкой аллее сада и направились в сторону низкого сооружения под огромным стеклянным куполом. Стены были увиты виноградом, а купол сверкал, как большой мыльный пузырь.
— Эллиот, это спортивная аркада, — сказала она. — Ты знаешь, что это такое?
— Нет, — ответил я, стараясь не выдать своего беспокойства, так как слово «аркада» звучало просто ужасно. Я даже вспотел от волнения, а рубцы и ссадины от хлыста еще больше заныли.
— Ты ведь у нас спортсмен? — спросила она, подтолкнув меня вперед.
Молодой рыжеволосый хэндлер с приятной улыбкой распахнул перед нами двери странного здания, и меня тут же оглушил страшный шум.
— Добрый вечер, Лиза, — произнес он. — Сегодня у нас полно народу, и все будут рады посмотреть на новенького.
Внутри свет был более приглушенный: слишком много народу и слишком накурено. Аромат табака смешивался с сильным запахом пива.
Насколько я мог судить, там практически не было женщин. Помещение оказалось каким-то необъятным: гигантский крытый сад с длинной барной стойкой вдоль одной из стен. Инструкторы толкали впереди себя обнаженных рабов мужского пола, одни были связаны, другие нет, причем некоторые выглядели совсем обессиленными, а еще все в пыли, смешанной с потом.
Было очень шумно, гости одновременно общались на самых разных языках. Я ловил на себе ленивые взгляды, ясно различал французскую, немецкую речь, а еще арабскую и греческую. Уверенные в себе мужчины в дорогой спортивной одежде, олицетворяющие деньги и власть.
Меня заинтересовали крики, доносящиеся откуда-то спереди, знакомые ободряющие хриплые возгласы и непременный атрибут любого соревнования — ругательства и свист, когда что-то шло явно не так. Мне сразу же захотелось бежать отсюда без оглядки.
Лиза протиснулась сквозь толпу мужчин, и я увидел обсаженную деревьями песчаную дорожку, которая уходила вдаль, теряясь в толпе. Я также заметил прекрасные фонтаны и парковые скамейки. Обнаженные рабыни, все как одна на редкость хорошенькие, деловито ровняли граблями песок, выбрасывали окурки из стоящих там пепельниц, подбирали разбросанные пластиковые стаканчики и пустые банки из-под пива.
Сама дорожка представляла собой променад; по обеим ее сторонам то тут, то там виднелись аккуратные павильоны в цепочке огоньков. Между павильонами имелись огороженные участки. Невысокая деревянная ограда была облеплена зрителями, и у меня не было никакой возможности посмотреть, что там происходит. В павильоны непрерывно входили люди, некоторые просто прогуливались с напитками в руках, время от времени заглядывая в открытые двери. Я непроизвольно попятился, сделав вид, что хочу пропустить двух мужчин в купальных трусах, но Лиза крепко вцепилась мне в руку.
Я уж было открыл рот, чтобы сказать что-то типа: «Я еще не готов для этого», но не решился.
Толпа вокруг нас сгустилась. Я почувствовал нечто вроде клаустрофобии при прикосновении чужих — одетых — тел. Однако Лиза решительно подталкивала меня вперед к первому длинному белому павильону.
Внутри было довольно темно, и поначалу я даже не понял, что там происходит. Зеркальные стены и потолок, лакированные деревянные полы, неоновые огни вдоль сцены. Я догадался, что это зал аттракционов. Ты платишь за несколько черных резиновых колец и потом пытаешься набросить их на одну мишень, чтобы получить максимальное количество очков. Только мишенями здесь были головы мужчин-рабов, которые стояли на коленях на быстро двигающейся по сцене конвейерной ленте.
Это было довольно грубое развлечение — успеть набросить на шею раба кольцо до того, как он скроется за кулисами. И при всей его незатейливости было в нем нечто пугающее: рабская покорность жертв, которые становились неодушевленными предметами для всей этой толпы.
Я уставился на сцену невидящими глазами. Опущенные головы, все эти кольца, висящие на склоненных шеях. Нет, я не хотел здесь оставаться. Просто не мог. Надо как-то показать это Лизе. И тут я непроизвольно попятился, а оказавшись у нее за спиной, поцеловал ее прямо в макушку.
— На выход, — бросила она. — И нечего меня просить. Если бы я захотела тебя здесь оставить, то непременно так и сделала бы. Но я не хочу. — И с этими словами она подтолкнула меня к двери.
На секунду меня ослепил свет фонарей, а затем я понял, что меня ведут уже к другому павильону. Внутри он оказался гораздо просторнее первого, но отделан так же: в стиле хай-тек, с баром и медным рейлингом вдоль стены. На сей раз были не кольца, а яркие пластиковые мячики размером с теннисные. Здесь надо было попасть в движущиеся мишени, что были нарисованы флуоресцентной краской на спинах у рабов со связанными над головой руками; несчастные жертвы отчаянно пытались увернуться от того, чего не могли видеть. При попадании мячи прилипали к мишени, и рабам приходилось извиваться и вилять бедрами, чтобы их стряхнуть. Совсем не больно, но как унизительно!
Я, конечно, не видел лиц рабов, но по игре их мускулов можно было судить, что они явно гордились собой, когда им удавалось увернуться.
Почувствовав, как у меня пот градом катится по лицу, я тихонько покачал головой. Нет, это невозможно, абсолютно невозможно. Я в такие игры не играю. Уголком глаза я заметил, что Лиза внимательно за мной наблюдает, и принял независимый вид.
В следующих двух павильонах были похожие развлечения: рабов заставляли бегать по полукруглым дорожкам и так же уворачиваться от мячиков и колец, а в пятом — рабы были подвешены к карусели головой вниз и уже не могли увернуться.
Я подумал, что, быть может, рабов, уставших от игрищ, берут и подвешивают вот так, в беспомощном состоянии. Утонченная пытка. И похоже, в Клубе именно это было обычной практикой, а вовсе не то наказание, когда тебя отправляют чистить туалеты.
Теперь даже воспоминания о нормальной жизни, где-то там далеко, в лучшем случае казались вымыслом.
Мы словно вступили в мир Иеронима Босха, мертвенно-бледный и кроваво-красный, и моим единственным шансом вырваться отсюда была именно та женщина, что привела меня сюда.
Но так ли уж я хотел вырваться отсюда? Конечно нет. По крайней мере, не сейчас. Даже в самых смелых сексуальных фантазиях я и представить себе не мог ничего подобного.
Все это до смерти пугало меня и в то же время завораживало. Хотя лучше всего мое состояние можно было описать словами из стихотворения «Пурпурная корова» Джелетта Берджесса: «Я в сторонке постою и спокойно посмотрю».
Я шел, ничего не соображая, сквозь сияние огней. Мои чувства были обострены до предела. Этот шум, казалось, пронизывал меня насквозь, сладковатый запах дыма действовал опьяняюще, а руки, время от времени ощупывающие меня, пробуждали одновременно ужас и желание.
В этой плотной мужской толпе яркими звездочками время от времени сверкали обнаженные рабыни, разносившие коктейли, шампанское, белое вино.
— Ну разве мы не тени и в области экзотического секса! — неожиданно шепнула мне на ухо Лиза.
Меня удивило, что она вдруг со мной заговорила, но еще больше поразило выражение ее лица. Ее явно завораживало все происходящее, вся эта толпа кругом, как, впрочем, и меня. Мы словно оказались вдвоем на сельском празднике.
— Н-да, я тоже так думаю, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим.
— Тебе нравится? — спросила она совершенно серьезно, как будто забыв, кто я, а кто она.
— Н-да, нравится, — отозвался я, потрясенный невинным выражением ее лица и интонациями голоса.
А когда она подняла на меня глаза, я игриво подмигнул ей, и, клянусь, она покраснела, как школьница.
Тут мне почему-то взбрела в голову шальная мысль. А почему бы не схватить ее, не перекинуть через руку, не осыпать безумными поцелуями, совсем как Рудольфе Валентино в фильме «Шейх»? Я имею в виду, что посреди такого экзотического секса это было бы прикольно. Однако у меня, естественно, пороху не хватило. Я умру, если она из-за меня потеряет лицо. И в то же время я прекрасно понимал, что если она захочет, то мне придется играть в одну из этих «заманчивых» игр.
Но мы снова двинулись дальше. Я исподволь любовался ее округлой грудью под кружевным жабо, ее тонкой талией в обтягивающем пиджаке. Для меня это было словно рай и ад.
Когда она повела меня в сторону небольшой открытой площадки, я понял, что она собирается продемонстрировать мне все варианты, чтобы потом выбрать самый неприемлемый для меня. А когда я увидел, что делается на площадке, то с трудом сдержался.
Там шли гонки, зрители со всех сторон облепили ограждение, совсем как на родео, криками подбадривая обнаженных рабов, которые на четвереньках бежали по размеченным дорожкам. Но рабы не просто соревновались, кто скорее добежит. Нет, они тащили в зубах черные резиновые мячики, которые сверху бросали им гости. Смысл игры состоял в том, чтобы, дотащив один мячик, получить второй. А зрители еще и подстегивали их кожаными ремнями.
Похоже, за один круг надо было принести пять мячиков, положив пятый у ног хозяина. Я увидел победителя, который гордо вскинул руки. С его раскрасневшегося лица пот лил ручьем, все поздравляли его и нежно поглаживали. Его тут же увели с площадки, предварительно завернув в белое полотенце. Остальных же, задыхающихся и дрожащих, ремнями погнали на новый круг.
Я понял смысл наказания. Ты должен был бежать до победного конца. А еще я заметил, что рабы вели себя весьма горделиво и соревновались всерьез. Они тут же встали на из готовку: челюсти сжаты, мышцы напряжены, глаза настороженно следят за соперниками.
И я снова слегка попятился, напустив на себя безразличный вид: так мы идем к новому павильону или новой площадке? Я хочу сказать: ну давай, здесь еще так много интересного. А еще неплохо было бы отправиться домой и лечь на диван с «Нью-Йорк таймс» в руках. В голове даже слегка загудело от шума.
— Ну что, слишком круто для тебя? — усмехнулась она, посмотрев на меня большими карими глазами.
Но тут я словно растекся. Не весь, конечно! Я хотел наговорить ей гадостей, однако сдержался. Я был полностью в ее власти. И тогда я демонстративно поцеловал ее в щеку.
Она отпрянула, а потом щелчком пальцев показала, чтобы я шел вперед.
— Никогда так больше не делай, — сказала она взволнованно, повернув ко мне порозовевшее лицо.
А затем, не оглядываясь, она пошла дальше. Я твердо решил не смотреть на площадки по другую сторону аллеи, но не удержался. Гонки различной сложности на различные дистанции. Но гораздо интереснее было смотреть на ее аккуратную попку под обтягивающей юбкой и на копну черных волос, струящихся по спине.
Наконец мы вышли на развилку и попали в плотную толпу перед освещенной сценой, где было человек десять рабов. На плече у каждого из них висело белое полотенце. Взъерошенные волосы, накачанные мускулы под блестящей от масла кожей и, можно сказать, вызывающие улыбки. Рабы явно раззадоривали толпу жестами и приглашающими движениями головы.
Очень скоро я понял, что происходит. Хэндлеры продавали рабов для участия в играх и соревнованиях, и рабы откровенно красовались, набивая себе цену. Не успели мы подойти, как после непродолжительных торгов с участием трех покупателей два раба уже были проданы.
И сразу же на сцену вывели новую пару, и все началось сначала. Свист, улюлюканье гостей и угрозы типа «Я сотру улыбку с твоего лица» и «Ну что, хочешь побегать за меня?» еще больше усиливали царящее кругом веселье.
Лиза обняла меня и притянула к себе, и это прямо-таки свело меня с ума. Я украдкой посмотрел на ее грудь с розовыми сосками под тонкой блузкой.
— Который из них самый привлекательный, самый сексапильный? — спросила она, словно мы были просто парочкой, пришедшей на собачью выставку.
Я еще острее почувствовал свою рабскую зависимость от нее.
— Подумай хорошенько и скажи мне честно, — продолжила она. — Это поможет мне лучше тебя понять.
— Не знаю, — вполголоса огрызнулся я.
Мысль о том, что она приобретет одного из этих животных и станет оказывать ему знаки внимания, привела меня в ярость.
— Сосредоточься на том, что я тебе говорю, — холодно произнесла она и, повернувшись ко мне, убрала упавшую мне на лоб прядь, а затем продолжила с суровым видом: — Выбери того, кого хотел бы трахнуть, если, конечно, я разрешу. И не лги мне. Даже не думай!
Я ощущал себя глубоко несчастным. Меня терзала банальная ревность. В полном смятении чувств я посмотрел на мужчин на сцене. Но разум возобладал, и я немножко сбавил обороты. Все рабы были молоды, атлетического телосложения, причем они явно гордились рубцами и отметинами на задницах не меньше, чем гениталиями и мускулистыми ногами и плечами.
— Мне кажется, тот блондин с краю просто потрясающий, — сказала она.
— Нет, — решительно ответил я. — Все, кто на сцене, и в подметки не годятся тому черноволосому парню, что в заднем ряду.
В нем действительно было что-то особенное, даже на фоне всех этих красавцев. Молодой черноволосый фавн с гладкой грудью. Первобытный, прямо из леса. И уши у него, должно быть, заостренные! Его курчавые волосы были коротко подстрижены на висках и чуть длиннее на затылке, у него были скульптурные, очень мощные шея и плечи. Его полуопущенный член был толщиной с пивную бутылку. В нем было нечто демоническое. Этот его взгляд в упор, лукаво изогнутые губы и игриво сведенные брови…
— Если бы у тебя было право выбора, ты хотел бы его поиметь? — спросила она, оценивающе разглядывая черноволосого раба.
Его уже вытолкнули вперед, и вот он стоял, с руками за головой, выставив на всеобщее обозрение затвердевший член.
Я вдруг представил себе, как вхожу в него у нее на глазах, и в голове все помутилось. Еще в мою бытность у Мартина мне было тяжело вступать в половые контакты на глазах у других. Мне было гораздо легче, когда меня пороли и всячески унижали, но только не это. Мне начинало казаться, будто из меня что-то выпускают, и тогда меня даже начинало лихорадить.
Лиза подала знак хэндлеру, совсем как на аукционе по продаже произведений искусства. И он тут же вытолкнул раба со сцены и подвел его прямо к нам.
Вблизи раб оказался еще лучше. Его оливковая кожа была тронута загаром, а тело было необычайно крепким. Он подошел к нам, все так же держа руки за головой и скромно потупившись. Грациозно опустившись на одно колено, он поцеловал сапог Лизы. У него даже шея выглядела соблазнительно. Он бросил на меня быстрый взгляд, осмотрев с ног до головы. Я же глядел только на Лизу, одновременно ненавидя и желая его, не в силах понять, что же она на самом деле о нем думает.
Она сняла полотенце у него с плеча и бросила хэндлеру, а затем знаком приказала нам следовать за ней.
Мы подошли к площадке, вокруг которой стоял страшный гвалт и где народу было примерно в три раза больше, чем на забитых до отказа скамейках для зрителей.
Лиза протискивалась вперед, ведя нас за собой, пока мы не оказались прямо у ограждения. Толпа тотчас же сомкнулась вокруг нас.
На ринг как раз выходили, двигаясь на четвереньках, два молодых раба. Зрители начали отсчет: один, два, три, четыре, пять… а рабы в это время готовились к бою. Они осторожно присматривались друг к другу из-за завесы спутанных волос, их тела, покрытые толстым слоем масла. ярко блестели при свете фонарей. Один — смуглый шатен, другой — пепельный блондин. Но в чем же состоял смысл игры? Просто пригвоздить противника к полу или же изнасиловать?
Темноволосый с тихим шипением набросился на блондина, пытаясь его оседлать. Да, это было изнасилование. Благодаря слою масла блондин легко высвободился и тут же подскочил к шатену, но оседлать его не сумел. Затем началась настоящая потасовка: масляные руки беспомощно соскальзывали с масляных же конечностей. Зрители досчитали уже до ста, и схватка стала еще яростнее. Вот темноволосому рабу все же удалось навалиться на блондина, и он попытался зажать его шею в клещи, но, поскольку был ниже своего противника, как ни старался, не мог сделать захват. Блондин перекатился через него и высвободился из его хватки на счете сто двадцать.
Ничья. Оба были освистаны толпой.
И тут Лиза повернулась ко мне.
— Надеюсь, тебе не надо говорить, что делать? — спросила она, махнув рукой хэндлеру.
Заметив мой изумленный взгляд, темноволосый фавн насмешливо ухмыльнулся.
— С твоего позволения, все это как-то уж слишком старомодно, — ответил я, чувствуя, как пульсирует кровь в висках.
— А тебя никто и не спрашивает, — отрезала она. — И кстати, ты сам выбрал себе поле боя. Так что веди себя хорошо!
Толпа радостно загудела, когда хэндлер оттащил нас в сторону, чтобы натереть маслом. Злобный фавн все с той же насмешливой улыбкой внимательно меня изучал, прикидывая мой вес. Он уже был готов. Я слышал, как делались ставки, видел спорящих мужчин на переполненных скамейках для зрителей.
И вдруг меня захлестнули прямо-таки первобытные эмоции. Сделай его! Трахни ублюдка! Да, я тоже был готов.
Она назвала его чемпионом. Возможно, он уже сотни раз проделывал это. Чертов гладиатор, вот кем он был, а я оказался за бортом. Ну и ладно. Я все больше и больше заводился. Да, эта забава была на редкость жестокой, но она будоражила мне кровь. Как будто наконец открылась дверь в тайную комнату.
— Запомни, — начал хэндлер, подталкивая меня в сторону ринга. — С колен не вставать и никаких ударов. И не трать время на защиту. А теперь вперед! — скомандовал он, пригнув мне голову, чтобы я мог пролезть под канатами.
И вот громкий щелчок — отсчет пошел…
Я увидел прямо перед собой своего противника. Он свирепо зыркал глазами из-под бровей, казавшихся еще более темными на фоне блестящего от масла лица. Слишком коренастый, слишком мускулистый, что не так ух хорошо для него. Тридцать, тридцать один…
Неожиданно он прыгнул вперед, словно хотел перескочить через меня, но я резко отклонился вправо, и он плюхнулся прямо в грязь. Но хитрость состояла в том, чтобы оседлать его прямо сейчас, не теряя драгоценных минут, и я с ходу накинулся на него, не дав опомниться.
Я забрался ему на спину и сделал захват левой рукой, а потом начал работать правой. Но о том, чтобы удержаться на его скользкой от масла спине, и речи быть не могло, тем более что он извивался подо мной, царапая мне руки и рыча от ярости.
Нет, он не должен уйти. Только не от меня. Это была борьба в грязи, опыта которой у меня абсолютно не было, насилие на темных тропинках, чего я никогда не делал и о чем даже помыслить не мог. Но чертов сукин сын вырос в канаве и сделает это со мной. Здесь двух мнений быть не могло. А потому я приник к его спине, словно уже вошел в него, и зажал его, взяв в клещи. И это сработало: он не мог сбросить меня с себя и терял силы прямо на глазах. Он безуспешно цеплялся за мои руки, пытаясь разжать пальцы. Толпа неистовствовала. Я стал с силой вбивать в него свой член, работая им, как тараном. Он яростно мотал головой и пытался выскользнуть из-под меня, но я оказался слишком тяжелым для него и не собирался отступать. И вот наконец я вошел в него. И, крепко обхватив его за шею, я сделал его — у него уже не было ни единого шанса.
Толпа бросила считать — сто десять, сто одиннадцать, — встретив меня восторженными выкриками и громом аплодисментов. А его яростные попытки вырваться только усилили остроту ощущений, сделав трение о его промежность невероятно сладостным. И я кончил, извергнувшись в его горячее тело, вдавив его лицо прямо в грязь.

Отмыв и отчистив меня, они дали мне небольшую передышку. Я сидел на мягкой траве, опустив голову и положив руки на колени. На самом деле я даже не слишком устал и абсолютно не чувствовал себя вымотанным. Я сидел и напряженно думал. Почему она выбрала для меня именно такую игру? Это ведь было нечто, совершенно обратное унижению, и подобный эксгибиционизм ослеплял. Уникальный опыт. Ненаказуемое изнасилование. Может быть, каждый мужчина должен хоть раз в жизни пережить нечто подобное, испытать свою способность использовать другого человека именно таким образом, но при этом не причиняя ему никакого морального или физического вреда.
Да, похоже, я могу даже пристраститься к этой забаве. Правда, теперь у меня уже другое пристрастие: я запал на нее. А потому меня мучило: почему все-таки она выбрала эту игру? Слишком уж хитроумно было бы дать мне шанс стать господином другого человека. Может, она готовила меня к настоящей схватке?
Когда, очнувшись, я наконец поднял голову, то увидел ее. Она стояла у фигового дерева и задумчиво смотрела на меня, наклонив голову и засунув руки в карманы юбки. Выражение ее лица было не совсем обычным: каким-то мягким, почти детским, глаза распахнуты, губы полуоткрыты, словно для поцелуя.
Мне опять, как тогда в спальне, ужасно захотелось заговорить с ней, объяснить ей сам не знаю что, но те же сомнения остановили меня: а какое ей, на хрен, до меня дело? У этой женщины явно не возникло желания узнать меня получше. Нет, она хотела только использовать меня, и для этого-то я и был здесь.
Мы смотрели друг на друга, безразличные к гулу толпы вокруг ринга, где разыгрывалась та же самая драма, и я понял, что снова до смерти ее боюсь, боюсь того, что произойдет дальше.
Когда она наклонилась ко мне, у меня внизу живота противно заныло. Я прямо-таки физически это ощущал. Возникло предчувствие, что она приготовила еще что-то, и мне уже не придется разыгрывать из себя мачо. Я поднялся и пошел к ней, волнуясь все больше и больше.
— Ты отличный борец, — спокойно произнесла она. — Ты можешь то, что не под силу большинству новичков. А теперь не мешало бы тебя снова выпороть. Как думаешь?
Я стоял, уставившись на ее сапоги, плотно облегавшие ноги. Господи, как мне хотелось обратно к ней в спальню! Там, когда мы будем наедине, я смогу вытерпеть все. Я стоял и думал об этом… Конечно, надо было что-то ей ответить, но нужные слова вылетели из головы.
— Да, у блондинов всегда все написано на лице, — сказала она, погладив меня пальцем по щеке. — Тебя когда-нибудь пороли у настоящего позорного столба? Прилюдно, в окружении толпы благодарных зрителей?
Вот, началось.
— Ну, я жду?
— Нет, мэм, — холодно улыбнулся я. — Нет, прилюдно — никогда.
Господи, только не на глазах у этих людей! Только не здесь!
Мне срочно надо было что-то придумать, просьбу, но в завуалированном виде. Однако слова застряли в горле.
И тут за ее спиной появился хэндлер с плеткой в волосатой руке.
— Отведи его к позорному столбу, — распорядилась она. — Вперед, шагом марш, руки по швам! В таком виде он нравится мне гораздо больше. Надень на него наручники и свяжи ноги. За работу!
У меня в буквальном смысле остановилось сердце. При этом я прекрасно понимал, что деваться мне некуда: если я скажу «нет», сукин сын свистнет своим помощникам, и они насильно отволокут меня туда.
Нет, этого нельзя допустить.
— Лиза… — прошептал я, покачав головой.
Она протянула руку и мягко положила мне на шею, и на меня снова пахнуло ее духами, запахами ее спальни, ее обнаженного тела под моей тяжестью.
— Ш-ш-ш! Ну давай же, Эллиот, — сказала она, нежно поглаживая мои напрягшиеся мышцы — Ты можешь! И сделаешь это для меня.
— Жестокая, — процедил я сквозь сжатые зубы и отвернулся.
— Да, я такая, — ответила она.

15. 
Лиза. Позорный столб 

Похоже, он действительно испугался. Впервые за все время. Добродушного выражения лица — как не бывало. Хотя и злости, такой как перед схваткой на ринге, тоже не было. Нет, что-то действительно начало работать. Ему явно не понравилась идея наручников и пут на ногах, а еще меньше — быть выпоротым на глазах у толпы. Наконец-то я задела его за живое.
Вот бы он посмеялся, если бы узнал, что я и сама до смерти напугана. Я боялась разочаровать его, боялась не оправдать его ожиданий, не сумев предложить то, на что он рассчитывал.
Я просто хочу сказать, что вся эта чушь насчет рабов, которые здесь исключительно ради того, чтобы ублажать своих хозяев, действительно чушь собачья. Здесь мы должны дать каждому то, за что он заплатил, и прекрасно об этом знаем. Система построена на том, чтобы удовлетворить всех. Что же тогда со мной не так, если я не могу его расколоть и дать ему именно то, за чем он сюда приехал?
Хотя теперь, с этой поркой, мы уже кое-что имеем. Прекрасно.
Я велела хэндлеру, чтобы они шли впереди, так как сейчас не хотела видеть его лица. Пожалуй, лора немного отдохнуть от него. Я должна собраться.
Тренируя рабов, учишься все замечать, мельчайшие изменения выражения лица, даже дыхания — первые признаки того, что раб расстроен, и признаки эти варьируют в зависимости от наказания и мотивации. В идеале инструктор всегда оказывается вовлеченным в процесс. Принимает все близко к сердцу. Но, делая свое дело на автомате, можно уже не гореть на работе. А иногда огонь горит упорно и так долго, что ты даже не осознаешь его силы, пока не подойдешь слишком близко.
Однако сейчас со мной происходило нечто другое. Я не просто наблюдала за ним, нет, меня тянуло к нему, как магнитом. Для меня было пыткой не видеть его каждую секунду, не трогать его кожу, его волосы. Я хотела пробудить в нем его мятежный дух, его потрясающую дерзость, его чувство человека в своем праве.
И мне невыносима одна только мысль о необходимости победить его, хотя это было именно то, что он вправе от меня ожидать.
Я шла за ними, держась чуть поодаль, и меня слегка удивило, с каким видом он оглядывался по сторонам. Хэндлер пару раз дернул его за руку, но это не возымело должного эффекта. Судя по осанке, по развороту плеч, он был словно натянутая струна.
И мое рациональное «я», мое «я» профессионала, пыталось понять, что ж такое с нами происходит, почему я так выбита из колеи.
Ну ладно. Он действительно в тысячу раз красивее, чем на фотографиях в личном деле. Забудь все свои предварительные оценки! Да, волосы у него еще гуще, можно сказать, шапка волос, и они как бы сглаживают форму его головы. А когда он не улыбается, в его лице появляется что-то жестокое, реальная крутость, которую он, наоборот, пытается всячески скрыть. Похоже, ему и самому не нравится, что он такой крутой. Он воспринимает это как данность. Ну ладно. Все хорошо.
И эти его голубые глаза, прекрасные и при свете дня, и при ночном освещении, независимо от того, улыбается он или, наоборот, серьезен, задумчив и даже мрачен. А его тело! Именно такое и должно быть у настоящего мужчины. Тут ни убавить ни прибавить.
И это еще не все. Я уже не говорю о его длинных пальцах, изящных запястьях, наманикюренных ногтях (о чем большинство рабов-мужчин даже и не слышало). А его осанка, глубокие модуляции голоса и манера выполнять практически все мои приказания? В результате мы имеем Мистера Мачо, с его врожденной элегантностью, парня с квадратной челюстью у камина в лыжном домике прямо с рекламы сигарет, который курит «Мальборо» так, словно заряжает подсевшие батарейки, парня, который любит не только Билли Холидея, но и Вольфганга Моцарта, а еще разбирается во французских винах.
Хорошо, с этих разобралась. Я должна признать, что до сих пор никогда еще не встречала подобного раба. Парень моей мечты, вот только я никогда о нем не мечтала. «Читает русскую классику, причем очень внимательно».
Но что делать со всем остальным? Эти его взгляды, странная манера улыбаться так интимно, его слова, будто он до смерти меня боится, эти его ехидные замечания — еще никто и никогда себе со мной такого не позволял, — и, наконец, этот электрический ток, пробегающий между нами.
Я никогда не влюблялась, даже в мою бытность в колледже, никогда не верила в легенды о том, что одни парни целуются лучше других. Но, черт побери, уж что-то, а целоваться он умеет! Он целуется так, как, по-моему, целуют друг друга мужчины: грубо и в то же время сладко, а еще любяще, как равные с равными, когда каждый обладает одинаковым потенциалом для усиления и удовлетворения своего желания. Господи, я могла бы вот так часами целоваться с ним на заднем сиденье «шевроле»! Хотя разве парни целуют друг друга на задних сиденьях? Или все же целуют?
Так что, черт возьми, происходит?
Наконец-то мы подошли к позорному столбу. Хорошо. Он явно забеспокоился.
Три платформы, залитые ослепительным светом. На каждой раб, привязанный за шею к столбу, доходящему ему до подбородка. И длинная очередь из скованных рабов, дожидающихся своего часа. Причем только двое из них с завязанными глазами, а один — с кляпом во рту. И вокруг самая обычная для девяти вечера толпа: пять-или-шесть-стаканчиков-и-никому-не-надо-ехать-домой-так-как-мы-уже-дома. А на террасах за столиками сидели гости, те, кого не могло завести такое незамысловатое зрелище. Им не нужны были игры и гонки. Они считали, что это все глупости. И им было плевать, что сам процесс порки — это тоже шоу, причем очень шумное.
И еще, конечно, обычная фланирующая публика — человек сто, не меньше.
Хэндлер, резкий и грубый парень, которого я раньше не вплела, поставил Эллиота в строй, но тот постоянно вертел головой, чтобы посмотреть на тех, кого уже начали пороть, а потому хэндлеру пришлось в воспитательных целях применить плетку.
Я подобралась поближе. Мне очень хотелось собственноручно его заковать, но хэндлеры делали это гораздо профессиональнее: практики было больше. Я подошла уже совсем близко и остановилась, чтобы не мешать.
Эллиот бросил на меня затравленный взгляд. У него даже слегка задергалась щека, а лицо густо покраснело.
Хэндлер опоясал ему грудь толстым белым кожаным ремнем, а затем связал руки за спиной. Я видела, что это привело Эллиота в невменяемое состояние. Взгляд его помутился, он смотрел на собравшихся совершенно дикими глазами.
Я с трудом сдержалась, чтобы не коснуться его, — пришлось даже стиснуть руки, дабы никто не заметил этого жеста. И все же я погладила его по голове, но он, не отреагировав на мою ласку, неотрывно смотрел на позорный столб, уголок его рта слегка подрагивал.
Когда хэндлер надет на него белый кожаный ошейник, я решила, что Эллиот так просто не сдастся, а будет бороться. И он явно собирался это сделать.
— Расслабься, — велела я.
Это был чудный, отделанный мехом ошейник, изящно поддерживающий подбородок, но делающий раба более беспомощным. Я заметила, как Эллиот стиснул зубы.
— Ты ведь уже проходил через это раньше… — сказала я, поглаживая его по спине.
Мне и самой все это не слишком нравилось, а его просто убивало отсутствие возможности опустить — даже повернуть — голову, чтобы посмотреть на меня.
— Завяжите ему глаза, — распорядилась я.
Он явно этого не ожидал и потому еще больше испугался. К тому же хэндлер, надевая на него повязку, грубо потянул за волосы. Эллиот словно окаменел. Я видела толстые прокладки под белой кожей, и легко могла себе представить, каково это — ощущать их на веках. Хэндлер затянул повязку потуже, и лицо Эллиота вдруг стало беспомощным, губы нервно шевелились: то сжимались в ниточку, то нервно подергивались.
Он весь дрожал, судорожно сглатывая, переминаясь с ноги на ногу.
Поднявшись на цыпочки, я поцеловала его в щеку. Он отстранился, еще больше ухудшив свое положение. Тело, стянутое ремнями, как будто распухло, руки рвали ремни, уголки губ опустились в горькой усмешке. Но это действительно его заводило: у него не было ни единого шанса скрыть эрекцию, как бы сердито он ни отворачивался.
Я снова поцеловала его, испытав при этом настоящий шок. Еще раз встав на цыпочки, я поцеловала его в губы. Он явно хотел отклониться назад, но не успел. И вот я прикоснулась к его полураскрытым губам — и снова разряд электрического тока.
Опомнившись, он опять отвернулся. Он окончательно потерял контроль над собой: яростно тряс головой, словно повязка сводила его с ума. Она смотрелась, как белые бинты на глазах, и с этой упавшей на глаза прядью он выглядел на редкость беззащитным: точно перебинтованный раненый мальчик.
— Лиза! — прошептал он, с трудом шевеля губами. — Сними повязку! Сними ошейник! Остальное я еще как-то смогу пережить.
Лицо его налилось кровью, и он сделал отчаянную попытку освободиться от пут. Хэндлер сердито пнул его, заставив раздвинуть ноги.
— Ш-ш-ш, — сказала я, прижавшись к нему всем телом и снова поцеловав. — Тебе ведь и раньше завязывали глаза. Ты сможешь, ты выдержишь.
— Но только не сейчас. Только не здесь, — выдохнул он. — Лиза, сними это немедленно. Это уж слишком!
Потом он вдруг замер, как будто считал до десяти, чтобы успокоиться: пот градом катился у него по лицу.
— Я поставлю тебя в начало очереди, — сказала я. — Тебя будут пороть следующим. И все будет не тяжелее, чем та порка в спальне.
— С одной лишь маленькой разницей, что порка будет на глазах у целой толпы. Они меня будут видеть, а я их нет.
— Если сейчас же не замолчишь, я заткну тебе рот!
Похоже, я попала прямо в точку. Он ни за что не хотел этого допустить. Он стоял молча, явно борясь с собой. И когда я обняла его, то даже не попытался отстраниться. Он сломался. Я опять поднялась на цыпочки, и он поцеловал меня в голову.
Меня захлестнула волна такого острого желания, что я с трудом сдерживалась. Сделав знак хэндлеру, что можно начинать экзекуцию, я постаралась спрятать лицо, чтобы никто ничего не заметил. Мне совсем не нравилась жестокая затея, но ведь он именно за этим сюда и приехал, черт бы его побрал, и именно этого так хотел, а я не смогла ему отказать. Какого черта, я уже не знала, что происходит на самом деле!
Неожиданно я почувствовала глубочайшее отвращение ко всему происходящему, всю неестественность этого действа и одновременно испытала возбуждение от привкуса запретного, нестерпимое желание при виде его беспомощности… Да желание никуда и не исчезало. И он это прекрасно знал, так как эрекция у него оставалась такой же сильной. Но он явно был на грани и мог вот-вот сорваться.
Все нормально, Эллиот! Просто более близкое знакомство с первоклассным Клубом.
— Ты хочешь угодить мне, — прошептала я ему на ухо. Настоящая госпожа только так и должна говорить. Я могу даже претендовать на академическую награду. — Скажи «да». Я хочу это слышать.
Однако за ним уже пришел хэндлер. Все, пора. К столбам привязывали двух новых рабов. Он был справа.
Перепоручив его хэндлеру, я заняла место повыше на скамейках для зрителей.
Оттуда мне были хорошо видны аллеи, фонтаны, павильоны, толпы гостей, идущих по дорожкам и стекающихся к позорному столбу.
Его втащили на платформу за железное кольцо на белом ошейнике. Затем кольцо прикрепили к столбу. Эллиоту тут же связали щиколотки. Теперь он оказался абсолютно беспомощным. Ему ничего не оставалось, как стоять, выпрямившись, со связанными за спиной руками, и принимать удары. Боже мой, он выглядел так благородно! Совсем как Эррол Флинн в роли капитана Блада, захваченного врагами. Совсем как закованный в цепи герой какой-нибудь постановки. Желание с привкусом старины.
И тут же заплечных дел мастера заработали плетками.
Если все остальные рабы принимали наказание как неизбежность, с трагическим лицом, то он был в жутком напряжении, дрожал и пытался сопротивляться до конца.
Примерно дюжина гостей сгрудилась вокруг него в ожидании чего-то особенного. Они даже начали его подзадоривать. Но, думаю, вряд ли кто-то из них понимал, что он постепенно терял самообладание.
Ритмичный звук рассекающих воздух плеток завораживал. И чем дольше это продолжалось, тем хуже было для него. Теперь мне стало совершенно очевидно, что экзекуция не только возбуждала, но и разрушала его. Он не мог позволить себе вот так просто сдаться.
Когда все было кончено, я знаком велела подвести его к своему месту, но не снимать повязки с глаз. Он был ужасно разгоряченным, словно только что вышел из парилки: мокрые волосы, тяжело вздымающаяся грудь, отрывистое дыхание. Я развернула его и не обнаружила ни малейших признаков сопротивления. Он был таким привлекательным, таким притягательным, впрочем, как и всегда, но необычно молчаливым. Он лишь нервно облизывал губы, и только по легкому подрагиванию его лицевых мышц я поняла, насколько он несчастен.
Я осторожно провела его по дорожке сквозь толпу. Похоже, повязка на глазах до сих пор немало его раздражала. так какой нервно подпрыгивал при любом случайном прикосновении. Но он явно больше не собирался умолять меня снять ее. Он не проронил ни звука. Я аккуратно провела его через аркаду, а затем в сад — в тишину и покой.

16. 
Лизa. Нет выхода 

Он так и не успокоился. Даже когда мы наконец вошли в мою комнату, он не проронил ни слова. Настольные лампы уже включили, постельное белье сменили, кровать аккуратно расстелили для отхода ко сну.
Я оставила его стоять в центре комнаты, а сама отошла в сторонку и стала тихо наблюдать за ним. Из-под повязки на глазах по его щекам медленно текли слезы. Он мужественно, стараясь, чтобы я не заметила, глотал их. Его член все еще был в состоянии эрекции.
Я прошла через двустворчатую дверь, гадая про себя, может ли он меня слышать, а потом не выдержала и оглянулась. На фоне вполне буржуазной обстановки он, в своих наручниках и ошейнике, смотрелся просто потрясающе, белая повязка на глазах только подчеркивала румянец на щеках и пышность шевелюры.
Я тихонько уселась за письменный стол. У меня ужасно болела голова, хотя это была даже не боль, а, скорее, шум. Все тело, нет, не тело, душа болела за него, но меня словно парализовало. Я снова взяла его личное дело и достала оттуда блестящую черно-белую фотографию, где он, улыбаясь в камеру, был снят в водолазке и больших солнцезащитных очках. Я закрыла папку и отложила в сторону.
И вот так я сидела за столом, в задумчивости покусывая костяшки пальцев, пока не прокусила их зубами до крови и не остановилась в испуге. Тогда я встала и начала нетерпеливо срывать с себя одежду, нервно швыряя ее на пол.
И уже абсолютно голая я вернулась в спальню. Я подошла к нему и снова посмотрела на его лицо, а потом нежно погладила и, отогнув край белого ошейника, взяла его за подбородок, чтобы получше рассмотреть.
Я пробежала пальцами по пухлой нижней губе, потом — по щекам. У него была шелковистая кожа — такая бывает только у мужчин; я хочу сказать, не мягкая женская кожа, а именно шелковистая. Мной овладело странное чувство: ощущение обладания, потной власти над ним, хотя, по идее, я должна была испытывать нечто совсем иное. Меня заклинило на нем, несмотря на то что это был не первый случай в моей практике. Да, меня заклинило на нем, но он был для этого неподходящим объектом. Я, конечно, могла еще раз высечь его, могла заставить ползать на коленях. И он это сделает. А я опять окажусь взаперти.
Он никак не мог успокоиться и, похоже, был в бешенстве, а от моих прикосновений пришел просто в неистовство. Тогда я подошла к нему сзади и развязала руки, а потом расстегнула ошейник, отшвырнув его в сторону.
Когда путы упали, его тело словно вздохнуло свободнее, а член еще больше напрягся. Потом его руки пришли в движение. Сначала он потер затекшие запястья, затем попытался было снять с глаз повязку, но не стал этого делать, а потянулся ко мне.
Я хотела отскочить, но он поймал меня за руки и поставил перед собой. Поняв, что я совершенно голая, он, тяжело дыша, стал ощупывать мое тело, бедра и груди. И прежде чем я успела его остановить, он крепко прижал меня к себе. Его член бился о мое лоно. Эллиот все целовал и целовал меня, как безумный, а потом поднял на руки. Тогда я сорвала с его лица повязку и заглянула в его глаза. Они были нереально голубыми, светящимися и какими-то неземными. Я поняла, что схожу с ума. Я действительно потеряла голову.
И больше я уже ничего не видела. Он, продолжая целовать, увлек меня вниз, поставив на колени, и мне вдруг стало так жарко, так горячо, что комната поплыла перед глазами. Распяв мое тело на ковре, он вошел в меня одним быстрым, сильным толчком. На секунду я словно ослепла и оглохла. Я застонала, и у меня вдруг остановилось дыхание. Я изогнулась дугой, одна волна удовольствия сменялась другой, мне показалось, что еще немного — и я просто умру. Он оседлал меня, сквозь пелену на глазах я видела основание его члена, ритмично входящего в меня, и я почувствовала, что наши жизненные соки сливаются воедино. Сказочное, неправдоподобное ощущение, способное свести с ума! Когда он одновременно со мной кончил, вонзая член все сильнее и сильнее, все глубже и глубже, а я, дрожа, кричала, визжала «нет-нет-нет!», и «боже мой, вот дерьмо!», и «черт возьми!» и «нет, не надо, хватит», но потом сдалась, не в силах ни шевелиться, ни говорить.
Придя в себя, я его слегка толкнула, пихнула в грудь. Господи, как приятно было чувствовать его рядом с собой, чувствовать тяжесть его головы у себя на плече, вдыхать теплый, солнечный запах его волос! Я еще раз пихнула его, наслаждаясь тем, что не в силах сдвинуть его с места. А затем я вытянулась и замерла.

Открыв наконец глаза, я увидела неясные блики света, кровать, лампы, маски на стенах — истинные лица моего «я».
А потом я увидела его. Он сидел, не шевелясь, слегка касаясь коленом моего бедра. Волосы взъерошены, лицо красное и влажное, рот снова приобрел былую жесткость, глаза — огромные и мечтательные, полные воспоминаний. А еще он смотрел на меня. У меня было такое ощущение, будто я просыпаюсь на берегу бурной реки в полной уверенности, что я совершенно одна, и вдруг обнаруживаю рядом странное существо мужского пола, которое ест меня глазами так, словно никогда в жизни доселе не видело живой женщины.
Он не показался мне странным, или опасным, или непокорным. Нет, он показался мне абсолютно непредсказуемым, каковым и был до сих пор.
Я медленно села, затем поднялась. Он внимательно за мной следил, но даже не шелохнулся.
Подойдя к комоду, я взяла с кресла пеньюар и надела, думая о том, как странно ощущать на себе эту оболочку из кружева и хлопка, которая, по идее, должна была защищать меня от него.
Я нажала кнопку вызова хэндлера, и он побледнел. На его лице отразился сначала неприкрытый страх, затем — отчаяние. А глаза его, обращенные ко мне, подернулись влагой. У меня вдруг комок встал в горле. Да, все когда-то кончается. Но что это значит? Почему я пытаюсь внушать себе то, что и сама не до конца понимаю? Он смотрел прямо перед собой, куда-то в пустоту, мимо меня, словно ему нужно было принять важное решение, но он был не в силах этого сделать.
И тут почти сразу в комнату вошел Дэниел, который отвечает за мою спальню. И я заметила, как изменилось его лицо, когда он увидел раба, сидящего в вызывающе расслабленной позе, без обычных наручников, и не обращающего на нас абсолютно никакого внимания.
Эллиот, думая о чем-то своем и глядя в никуда, медленно поднялся на ноги.
Дэниел явно почувствовал облегчение, но вид у него был весьма неуверенный.
— Ладно, — сказала я. — Уведите его на ночь. Ванна, полный массаж, ультрафиолетовая лампа, — продолжила я и, задумавшись, замолчала. Ага, уже готовлю для него распорядок дня. Обычная рутина. Если я срочно не отошлю его, то сойду с ума. И все же он должен получить то, на что подписался. — Хорошо. А утром на занятия с другими кандидатами. В восемь тренировка с Дианой, а в девять — сервировка стола с Эмметом. Я попрошу Скотта использовать его для демонстрации в своем классе в десять.
Нет-нет. Только не Скотт. Он может влюбиться в Скотта. Надо что-то сделать, надо… Хорошо. Пусть будет Скотт. Пусть Скотт использует его для демонстрации. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Скотт уж точно не даст ему спуску.
— В полдень отдых, потом обслуживание столиков или работа в баре. Смотреть, но руками не трогать!
Что еще? Больше ничего не придумать. Он обязательно влюбится в Скотта!
— За любое непослушание, буквально любое, выбить из него всю дурь, но никто, я хочу сказать, никто, даже Скотт, чтобы пальцем его не тронул, я хочу сказать…
У меня уходила почва из-под ног… Я тонула…
— А еще хочу, чтобы он отдыхал между четырьмя и шестью, а в шесть ноль-ноль чтобы был здесь!
— Да, мэм, — смущенно и несколько обеспокоенно ответил Дэниел.
— Какого черта, что с тобой творится? — сказала я. — Ты что, совсем рехнулся?
— Извините меня, — воскликнул он, взяв Эллиота за руку.
— Убери его отсюда. Живо! — закричала я.
Эллиот молча смотрел на меня. Необходимо немедленно это прекратить. Меня молнией пронзила мысль, что я провалила все дело, не оправдала его ожиданий, что впервые за время «тайной жизни» выбилась из колеи. У меня застучало в висках, и я резко отвернулась.

17. 
Лиза. Наваждение: двадцать четыре часа 

Я сидела и смотрела на них, словно это были живые существа, смотрела на два больших брезентовых, довольно грязных чемодана с ключами в замках и маленький кейс для документов, лежащий сверху. Я даже подавила в себе первый порыв убрать все это в шкаф или запихнуть под кровать и задрапировать кружевными оборками.
Полдень. Нетронутый завтрак на подносе давно остыл. А я сидела в ночной рубашке, облокотясь на подушки, и приканчивала уже второй кофейник кофе. За всю ночь я и четырех часов не спала. Я попыталась было вздремнуть между десятью и одиннадцатью, когда он как раз занимался в классе у высокого темноволосого красавца Скотта. Я хотела забыться и не думать об этом, но ревность не дала мне заснуть, а потому я просто лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок.
Хотя чувствовала я себя при этом совсем неплохо. Постепенно я начала хоть немножко что-то понимать.
На самом деле уже много лет у меня не было так хорошо на душе. По крайней мере, ничего подобного припомнить не могу. Или все же могу? До меня вдруг дошло, что в английском языке слишком мало слов для определения понятия «возбуждение». Требуется не меньше двадцати таких слов, чтобы описать нюансы сексуального влечения, а затем — возбуждения, когда становишься сам не свой и поддаешься наваждению — этому взрывоопасному чувству, состоящему из экстаза и вины. Да, наваждение — это именно то самое слово.
И вот теперь передо мной эти чемоданы, заполучить которые было очень и очень нелегко. Естественно, я не могла просто позвонить и сказать: «Это Лиза. Мне необходимы личные вещи Эллиота Слейтера. Принесите их в мою комнату». Нет, нам нельзя брать домой личные вещи рабов. Нельзя вот так взять и послать за кейсом с документами.
Все это сугубо конфиденциально — личные вещи человека, которым снова становится раб, покидая наш остров. Интересно, а кто установил эти правила? Нетрудно догадаться!
Но путем хитроумной логической комбинации, основанной на мелкой лжи, мне удалось это сделать. И вообще, у меня могут быть свои причины, и я вовсе не обязана ничего объяснять.
Чемоданы уже были один раз распакованы — так ведь? — а все вещи проверены, помещены в пластиковые мешки с шариками от моли и аккуратно развешаны. Тогда какая уж такая страшная тайна? У меня имеются веские причины безотлагательно затребовать личное имущество Эллиота Слейтера. Я распишусь за все, включая деньги и документы. Запакуйте и срочно принесите сюда!
Меня опять, словно порывом горячего ветра, обдало волной желания.
Господи, как же я хотела его! Сложив руки на груди, я даже согнулась, ожидая, пока пройдет приступ. И вдруг я снова вспомнила первые годы учебы в университете, когда я точно так же страдала от сексуального голода, но тогда все это было на чисто физиологическом уровне; без обещаний брачных уз, без обещаний вечной любви. Отвратительные воспоминания о комплексе неполноценности из-за сексуальных отклонений, будто я скрывала какую-то тайну, сделавшую меня отверженной.
Но все-таки как приятно вновь почувствовать безумство молодости! И в то же время как страшно! На сей раз все это было связано с другим существом, с Эллиотом Слейтером, вихрем ворвавшимся в мою жизнь и ставшим властителем моей души и моего тело. И если я не буду об этом думать, думать всерьез, то могу впасть в самую настоящую депрессию.
Я слезла с кровати и осторожно подошла к чемоданам. Они были сильно потертые, с обшарпанными кожаными углами. И очень тяжелые. Я повернула ключ в замке того, что слева, и расстегнула ремни.
Но внутри все было по-другому. От аккуратно сложенной одежды исходил слабый аромат мужского одеколона. Чудная коричневая вельветовая куртка с заплатами на локтях. Твидовый пиджак. Три роскошных костюма от «Брукс бразерс», синие рубашки, еще с бирками. Армейские водолазки. Две отпадные куртки цвета хаки в стиле «сафари», и карманах которых я обнаружила скомканные парковочные талоны и билеты на самолет. Строгие полуботинки, мокасины от «Балли», дорогие джинсы. Да, похоже, мистер Слейтер летает только первым классом.
Я уселась по-турецки на ковре. Потрогала пальцем вельветовую куртку, понюхала пахнущие одеколоном пиджак и водолазки. В основном серые, коричневые, серебристые. Никаких кричащих расцветок, за исключением синих рубашек. Все безупречно элегантное, кроме курток «сафари» в стиле гранж. Коробочка с изысканными часами «Ролекс». Вообще-то часы должны лежать в кейсе с документами. В одном из карманов записная книжка и ежедневник в простой синей обложке, небрежно брошенный на стопку нижнего белья. Это был… Да, это был его дневник. Нет, сейчас же закрой! Ты и так слишком далеко зашла. Хотя нельзя не отметить, что почерк вполне разборчивый. И пишет он черными чернилами. Не шариковой ручкой, а чернилами.
Я отдернула руку, словно дотронулась до раскаленной сковороды. Его почерк вызвал у меня странное ноющее чувство внизу живота. Я потянулась к кейсу с документами. Повернула ключ…
Паспорт, выданный всего год назад, хорошая фотография, улыбающийся мистер Слейтер. А почему бы и нет? Он был в Иране, Ливане, Марокко, объездил пол-Европы, не говоря уж о Египте, Южной Африке, Никарагуа и Бразилии, — и все за двенадцать месяцев.
Десяток кредитных карт, срок действия которых должен истечь еще до его отъезда отсюда, за исключением золотой карты «American Express». И пять тысяч, пять тысяч я дважды пересчитала — налом.
Водительское удостоверение, выданное в штате Калифорния. Снова красивое лицо и снова эта его вечная улыбка. Черт возьми, лучшее фото на водительских правах, что я когда-либо видела! Чековая книжка в кожаной обложке. Адрес в Беркли (северный кампус). И всего-то в пяти кварталах от дома, где я выросла и где до сих пор жил отец. Я прекрасно знаю это место. Там, на холмах, уже никаких тебе студенческих общежитий, только современные дома из секвойи, слегка потрепанные непогодой, старые каменные коттеджи под остроконечными крышами, а еще огромные особняки, прилепившиеся к скале и теряющиеся в густом лесу, где прячутся и извилистые дорожки, и горбатые улочки. Итак, он живет там, на холмах.
Я поднялась и в задумчивости провела рукой по волосам. Я чувствовала себя виноватой, словно он вот-вот появится в дверном проеме за моей спиной и скажет: «Руки прочь! Мое тело принадлежит тебе. Но не эти вещи». Однако, кроме дневника, здесь не было ничего сугубо личного. И вообще, зачем он таскает с собой экземпляры собственных книг? Может быть, чтобы напомнить себе, кем он был, когда пройдут эти два года? А может быть, у него просто привычка такая.
Я нагнулась над вторым чемоданом и открыла его.
Еще более изысканная мужская одежда. Красивый черный смокинг, упакованный в пластик, пять выходных рубашек. Ковбойские сапоги, возможно, из змеиной кожи, возможно, сшитые на заказ. Плащ от «Берберри», кашемировые свитера, клетчатые шарфы — очень английские, — перчатки для вождения с меховой оторочкой. И чудное пальто спортивного покроя из настоящей верблюжьей шерсти.
А вот теперь я, похоже, попала в точку. Два порванных. скомканных счета за автосервис между страницами путеводителя по горнолыжным курортам мира. Мистер Слейтер водит — или водил — пятнадцатилетний «порше». Что означает старомодный автомобиль с откидным верхом, который чем-то смахивает на корыто и который невозможно спутать ни с каким другим.
А еще две потрепанные, замусоленные книжки в бумажной обложке о путешествиях сэра Ричарда Бартона по Аравии и — да! — наконец, новехонькая копия альбома «Бейрут. Двадцать четыре часа», все еще запечатанная в пластик и с издательским стикером на обложке, сообщающим, что книга получила какую-то там премию. Господи, ну почему здесь все в пластике!
Я перевернула альбом. Эллиот, во всей своей неповторимости: с растрепанными ветром волосами, в водолазке, куртке «сафари», несчастный, одинокий — господа, этот человек видел массовые разрушения, рисковал своей жизнью, чтобы сделать уникальные снимки, — и, конечно, со своей обычной грустной улыбкой. Меня опять стало подташнивать, как будто мимо моего дома только что прошел парень, в которого я влюблена.
Ну раз уж я зашла так далеко, что мне кусочек пластика? Я ведь очень осторожно и ничего не испорчу. Я воровато разорвала упаковку, а потом, поднявшись на ноги, пошла глотнуть еще кофе.
Бейрут, город, разрушенный до основания за долгие годы войны. Да, сильный материал. Самый пронизывающий вид фотожурналистики, когда ты ничего не приукрашиваешь, но выстраиваешь каждый снимок, и все основано на контрастах: древнее и современное, смерть и новые технологии, хаос и самоотверженность, — причем так тонко, что пробирает до дрожи. Так действует на человека только настоящее искусство.
Верный глаз: правильно выбранный фактический материал и все фигуры в движении. Светотени наложены, словно кистью художника. Прекрасная печать! Похоже, он собственноручно печатал черно-белые фото. А на цветных грязь и кровь выглядели осязаемо, как текстура современной скульптуры на тему войны. Я принялась читать сделанные им комментарии. Черт, это было нечто большее, чем подписи к рисункам! Сдержанные, лаконичные, как бы независимые истории, в каждой из которых личное подчинено голым фактам и свидетельствам очевидцев.
Отложив книгу, я выпила еще кофе. Итак, Эллиот — хороший фотограф и Эллиот может писать.
Но за кого он себя принимает? Зачем приехал сюда? Да еще на целых два года? Что заставляет его делать с собой такое?
И почему я шарю в его вещах и что я делаю с собой?
Я отхлебнула еще кофе и прошлась по комнате.
Теперь приятное возбуждение сменилось беспокойством — я просто не находила себе места. Я напомнила себе, что в любой момент могу послать за ним, но это было бы неправильно. Неправильно для него, неправильно для меня. Но я уже больше была не в силах терпеть.
Подойдя к прикроватной тумбочке, я сняла трубку телефона.
— Будьте добры Скотта, если он не занят. Я подожду, — сказала я.
Двенадцать сорок пять. Скотт как раз пьет свой первый стакан виски после ланча.
— Лиза! А я как раз собирался тебе звонить.
— Зачем?
Поблагодарить тебя за этот маленький подарок, который получил сегодня утром. Я в полном восторге. Я и надеяться не смел так быстро его заполучить. Что на тебя нашло? Почему отправила его? Попробуй только сказать, что он тебя разочаровал! С тобой все в порядке?
— Скотт, слишком много вопросов одновременно. А теперь разреши мне задать тебе один вопрос. Как он там справляется?
— Ну, я выставил его как модель в классе для инструкторов. Сама знаешь: занятия по интерпретации ответов раба, чтобы найти его слабые стороны. Он просто обезумел. Я было подумал, что ему крышу снесет, когда класс начал задавать ему вопросы. Но он выдержал. Если оценивать по десятибалльной шкале, я дал бы ему пятнадцать. Почему ты так рано мне его уступила?
— Ты научил его чему-нибудь новенькому?
— Хмм… Помог ему понять, что он может выдержать практически все. Сама знаешь, когда тебя осматривают и экзаменуют инструкторы, при этом обсуждая вслух, словно ты какой-то опытный экземпляр… Конечно, он оказался просто восхитительно не готов к этому.
— А ты что-нибудь узнал о нем? Что-нибудь особенное?
— Да. Он не живет в мире фантазий. Он смотрит на все широко открытыми глазами.
На секунду я даже онемела от неожиданности.
— Ты понимаешь, о чем я говорю, — продолжил Скотт. — Он слишком хорошо знает жизнь, чтобы считать, что «заслуживает» все это, или что он «прирожденный раб», или что он затерялся в более высокоморальном, более благородном мире, чем наш реальный. Я имею в виду те романтические бредни, которыми пичкают себя молодые рабы. Он отдает себе отчет, где находится и что с собой делает. Он почти так же открыт, как и любой другой раб, с кем я когда-либо работал. Однако он из тех, кого, кажется, легко сломать, а на самом деле сломать невозможно. Почему ты мне его отдала? И почему не хочешь мне довериться?
— Ладно, все в порядке. Все в полном порядке. Все просто замечательно! — воскликнула я.
Положив трубку, я снова уставилась на разворошенные чемоданы. На лежащий на кровати альбом «Бейрут. Двадцать четыре часа». «Он не живет в мире фантазий. Он смотрит на все широко открытыми глазами». Вот ты и сказала это,
Я вернулась к чемоданам и подняла грязный, потрепанный двухтомник Бартона «Паломничество в Медину и Мекку», которого я читала сто лет назад, еще в Беркли. Бартон — известный путешественник, переодевшийся арабом, чтобы проникнуть в запретный город Мекку. Бартон — пионер в области сексуальных исследований. Человек, одержимый изучением сексуальных практик людей, в корне отличающихся от английских буржуа, из среды которых он вышел. Но чем так заинтересовала Эллиота книга Бартона? Я не собиралась просматривать пометки на полях. Это все равно что заглядывать в чужой дневник.
И тем не менее я обратила внимание на то, что он тщательно проработал оба тома. Целые абзацы были подчеркнуты или окружены черным и красным, форзацы испещрены замечаниями. Я аккуратно положила двухтомник обратно и снова взялась за «Бейрут. Двадцать четыре часа».
Я должна была послать за ним. И не могла. Приходилось обуздывать свое желание.
Я еще раз прошлась по комнате, пытаясь отыскать в душе другие чувства, кроме желания и уколов ревности, вызванных рассказом Скотта. Я старалась думать о чем-то приятном, стряхнуть с себя это наваждение.
И снова: ну почему, почему человек, способный написать такую вещь, как «Бейрут. Двадцать четыре часа», завербовался рабом в Клуб? Может, ему хотелось бежать от ужасов, увиденных им в Бейруте?
Конечно, существует тысяча причин, почему люди хотят приехать сюда в качестве рабов. В первые годы существования Клуба это были в основном маргиналы, не слишком образованные, полубогемные существа с богатым воображением, не находившим выхода в их профессиональной деятельности. Садомазохизм стал для них дверью в другой мир. Он давал им возможность забыть о кошмарной работе и постоянных неудачах на музыкальном, театральном или художественном поприще. Теперь рабы — люди, куда более образованные. В свои двадцать пять — двадцать восемь лет они вовсю наслаждались затянувшейся юностью и готовы были на полную катушку эксплуатировать в Клубе собственные желания. Для таких рабов это было все равно что пройти двухлетний курс обучения в Сорбонне для более близкого знакомства с теорией Фрейда, отправиться в Калифорнию или уединиться в буддистском монастыре.
Но в основном все они теряли себя здесь, поскольку до сих пор не нашли свое место в жизни. Но жизнь Эллиота Слейтера была наполнена до предела. Так что же им руководило? Может, его ввели в соблазн наши игры и забавы? Может, он постепенно вошел во вкус и стал терять связь с внешним миром? А ведь там его ждали еще не написанные книги, не снятые фотографии, новые назначения, благодаря которым он мог объездить земной шар.
Столкновение нашего маленького уютного мирка с жестокой реальностью Бейрута нервировало. Путало до обморока.
И все же его книга не была жестокой. Она была произведением искусства. До меня вдруг дошло, что Эллиот здесь вовсе не потому, что хочет убежать от самого себя. Нет, скорее, это как-то связано с паломничеством Бартона, его наваждением и исследованиями.
Если вы были в Бейруте, в эпицентре военных действий, где вас могла убить шальная пуля или бомба террориста, то каково оказаться здесь, где, как вы знаете, вас не только не ранят, а, наоборот, будут холить и лелеять, но где вас будут грубо унижать и выставлять на всеобщее обозрение, чего большинство людей выдержать не способно.
Что там писал Мартин в его личном деле? Что «он ждет того, чего больше всего боится».
Да, для Эллиота это должно было стать сексуальной одиссеей — насилием применительно к себе самому, погружением в то, чего он страшился, — в месте, где ему не причинят вреда.
И тут мне в голову пришла жуткая мысль, что, может быть, он замаскировался под раба, как сэр Бартон — под араба, чтобы проникнуть в запретный город. Его маскировкой была нагота. А я сумела его идентифицировать по личным вещам.
Сакраментальная мысль, так как, насколько мне известно, он был идеальным рабом. Он ни разу не сфальшивил. А вот у меня явно отказали тормоза и перегрелся мотор. Напридумывала себе всякой ерунды. Я должна оставить его в покое!
Я налила себе свежего кофе и еще раз прошлась по комнате. Почему я решила, что здесь ему не менее страшно, чем в Бейруте? А вдруг наш сексуальный рай — худший вид декадентства? И как человек, способный делать такие фотографии, может серьезно ко всему этому относиться!
Я поставила чашку и прижала руки к вискам. От мыслей голова шла кругом.
И совсем как во время отпуска в Калифорнии или на борту самолета по пути сюда, я подумала: со мной явно что-то не так, со мной явно что-то происходит, поскольку я хочу, но не могу контролировать свои порывы.
«Клуб. Двадцать четыре часа». Интересно, для него это все равно что Бейрут? Но по фотографиям ничего сказать невозможно.
И тут я впервые возненавидела Клуб, по крайней мере на секунду. У меня появилось безумное желание сломать окружающие меня стены, потолок и убраться отсюда. Что-то во мне закипало, причем уже давно. 
Зазвонил телефон. Я тупо смотрела на него, ожидая, что кто-то возьмет трубку, чтобы ответить. Но потом наконец поняла, что этот кто-то — я сама.
Меня внезапно охватил страх, что звонят насчет Эллиота, что Эллиот сломался.
Машинально подняв трубку, я услышала голос Ричарда:
— Лиза, неужели ты забыла о нашей встрече?
— О нашей — что?
— О встрече с инструктором пони из Швейцарии. Ну, ты знаешь нашего друга с его шикарной конюшней из рабов…
— Вот дерьмо!
— Лиза, это действительно нечто. Ничто грандиозное, если ты можешь…
— Ричард займись этим сам, — отругала я и собралась положить трубку.
— Лиза, я разговаривал с мистером Кроссом. Сказал, что ты неважно себя чувствуешь, что тебе нужен покой. Но мистер Кросс считает, что только ты можешь все одобрить. Ты должна посмотреть на пони-рабов, оценить их…
— Ричард скажи мистеру Кроссу, что у меня температура. Сам поиграй с пони. Прекрасная мысль. Лучше не придумаешь! — воскликнула я и повесила трубку, а затем выключила звонок, вытащила шнур из розетки и засунула телефон под кровать.
Вернувшись к чемоданам, я достала серебристую водолазку, которую уже успела развернуть, и прижала ее к лицу, наслаждаясь запахом его одеколона. Затем я сняла пеньюар, потом — ночную рубашку и натянула на себя водолазку. Мягкий трикотаж прильнул к моему телу, к моим грудям, я вдохнула мужской запах Эллиота Слейтера, и у меня возникло такое чувство, будто я влезла в его кожу.

18. 
Эллиот. Мечтая о Лизe 

После нескольких посещений банного рая с его сонмом банных ангелочков я понял, что никто не собирается мне ничего говорить ни о ней, ни о том, кто она такая.
Я все же вытянул из массажиста Мистера Стальные Пальцы, что есть тут одна рабыня по имени Диана и она как-то с этим связана, а еще что Диана вся обревелась так как Перфекционистка, или Леди-Босс, уже целых два дня не посылала за ней.
— Но откуда она родом? Каким шуткам смеется? Ну давай же, ты ведь должен знать о ней что-то еще? — Тут я вспомнил о ее личных вещах, скульптурах, полках с книгами. — А эти ее картины, маски… Где она их взяла?
— Эллиот, это уже смахивает на допрос, — ответил он, меся мое тело, как глину. — Забудь о ней. Она не подпускает к себе мужчин-рабов. Думай лучше о всех тех красивых господах, для которых она тебя готовит.
— Не подпускает мужчин?! Ты что, хочешь сказать, она и эта рабыня Диана…
— Не кипятись! Она не любит никого. Она просто лучше других умеет руководить. Усек?
И только одну вещь массажист не уставал повторять снова и снова: именно Лиза была создателем Клуба. Именно она изобрела все эти игры. Например, спортивную аркаду и забавные аттракционы.
И тогда я вспомнил, как она стояла в аркаде, а потом вдруг произнесла со странной иронией в голосе: «Разве мы не гении экзотического секса?» Да, она действительно в своем роде гений! Ничего не скажешь. И все же я ей не доверял. Интересно, как она относится к своему детищу? Интересно, какое впечатление на нее все это производит? Такое же, как на меня? Не думаю. Господи, надо было схватить ее и целовать. Целовать, совсем как Рудольфо Валентино в «Шейхе»!
Чистой воды безумие. Я фантазировал, мечтал о ней, воображая, что она способна любить, способна чувствовать, что я могу ее хоть немного волновать. Я имею в виду, что я… словно в какой-то чертовой песне… влюбился.
Какого хрена! Что имел в виду Мартин, говоря, что садомазохизм — это конец чего-то другого? «Ты, скорее, будешь пытаться найти человека, а не систему, но в Клубе ты получишь именно систему».
Но мне и без Мартина ясно, что я сам себя загоняю в ловушку.
Послушай, что тебе говорит Мистер Стальные Пальцы. Ты должен хотеть систему. Ты должен доказать, что Мартин ошибался.
И весь этот длинный-длинный день я следил за ней. Искал ее и в классе Скотта. Чувствуя даже некоторое облегчение, что ее нет в этой пыточной камере. И некоторое разочарование, что ее там нет. Следил за ней в толпе гостей, смешивая напитки, разнося напитки, подавая напитки и пытаясь правильно воспринимать щипки, комплименты и улыбки.
И наконец тот неприятный момент прошлой ночью, когда она стояла почти голая, в распахнутом пеньюаре, вся такая разгоряченная, сладкая и розовая. И еще этот хэндлер, который пялился на нее, а она отдавала распоряжения, точно в доме пожар. К черту ее! Я просто хотел обнять ее и прижать к себе. Я просто хотел сказать: позволь мне остаться, давай немножко поболтаем, давай…
Господи, как мне не хватало Мартина! Я спросил бы его, что мне делать. Мартин, мне нужна твоя помощь! Срочно! У меня явно не в порядке с годовой: я вообразил, что могу заставить ее себя полюбить, полюбить по-настоящему. Да уж, чем больше гордыня, тем больнее падать. Время от времени я даже подумывал над тем, чтобы выкинуть что-нибудь эдакое. Тогда я смогу внушить ей отвращение, и она от меня избавится, отправит вниз. Но слишком поздно. Поезд ушел.
А в классе для инструкторов, став объектом слишком уж пристального внимания, я испугался, что меня действительно разлучат с ней. Я чуть не потерял сознания, когда Скотт, похожий на пантеру, темноволосый инструктор, шепнул мне на ухо: «Думаешь о ней, Эллиот? Мечтаешь о ней? А что она сделает, если я дам тебе плохой отзыв?»
Мартин, я в беде! И беда в том, что уже слишком поздно.

19. 
Эллиот. Изысканно одеться 

Уже шесть, и нигде на острове не слышно боя часов. Только сердце стучит в груди. Бросив взгляд на часы, хэндлер велел мне зайти в дом и ждать у двери. Больше всего на свете мне хотелось смаковать те первые секунды, когда я снова увижу ее, хотелось остановить ход времени, чтобы я мог одновременно любоваться ею и слышать собственные мысли. На самом деле у меня даже была своя теория. Только после разлуки можно с первого взгляда определить, что на самом деле испытываешь к другому человеку. Начинаешь постигать вещи, которых прежде не осознавал.
Может быть, я перестану сходить по ней с ума и она окажется не такой уж опасной и не такой уж красивой. А я начну замечать остальных и, кто знает, обращу свой взор на Скотта.
Дверь за мной закрылась. Хэндлер ушел. Мягкий электрический свет придавал комнате неповторимый уют, особенно на фоне свинцового неба за окном. Сказочное место. Совсем как потайной уголок души. До меня донеслось слабое шевеление. Я повернул голову и увидел ее. Она стояла в дверях. И я понял, что точно влюблен в нее. Понял с первого взгляда. А еще я понял, что она нарочно сводит меня с ума.
На ней был мужской костюм-тройка в обтяжку из темно-лилового бархата, такого глубокого цвета, что на сгибах материал казался пепельно-серым. А под белым воротничком ее рубашки пышными складками лежал бледно-розовый шелковый шарф. Волосы ее были убраны наверх и скручены узлом, на ней была широкополая мужская шляпа того же сумеречно-лилового цвета с темно-серой шелковой лентой. Совсем как в гангстерских фильмах сороковых годов. Шляпа была лихо сдвинута набок, подчеркивая высокие скулы и кроваво-красный рот.
Меня вдруг охватило такое сильное желание, что я с трудом сдерживался.
Мне захотелось зарыться лицом в ее промежность, опрокинуть ее на себя. И любить, любить ее… От желания у меня слова застряли в горле.
Теперь я хорошо видел ее глаза, ее обнаженную шею, аккуратное ушко, открывшееся благодаря убранным волосам. В этом костюме она выглядела такой нежной и одновременно такой сильной.
— Подойди ближе, — сказала она. — И медленно повернись. Я хочу на тебя посмотреть. Время пошло.
Брюки, явно сшитые на заказ, обтягивали стройные ноги. Пиджак, застегнутый на все пуговицы, облегал пышную грудь.
Я сделал, как она велела. Интересно, ее уже успели проинформировать о моем поведении в классе инструкторов?
По дуновению воздуха я инстинктивно почувствовал ее приближение, запах ее духов, на подсознательном уровне ощутил исходящую от нее силу.
Я специально склонил голову набок и посмотрел на нее сверху вниз, как бы впитывая ее образ, прежде чем встретиться с ней взглядом. Остроносые сапоги на высоких каблуках, тугие брюки, наверняка врезающиеся в промежность.
Я увидел ее руки и понял, что больше не выдержу. Она должна дотронуться до меня. Мне это просто необходимо. Шейх Руди Валентино похитит ее и увезет в свой шатер в пустыне. Но ни один из нас даже не шелохнулся.
— Следуй за мной! — бросила она, лениво щелкнув пальцами, а затем повернулась и скрылась за двухстворчатой дверью.
Это был кабинет, который я уже мельком видел прошлой ночью. Я следил за плавным движением ее узких бедер, страстно желая прикоснуться к обнаженной шее. В этом костюме она была похожа на манекен. На игрушечного мужчину. В ней было нечто неземное.
Большой письменный стол, в углу массивная африканская скульптура и просто потрясающая гаитянская живопись: бытовые сценки, относящиеся к тому времени, когда Гаити был французской колонией. Непременно рассмотрю картины получше, но позднее. Когда я уже не буду так ослеплен ее красотой, когда осыплю поцелуями ее обнаженные ступни, ее обнаженные икры, ее обнаженное местечко между ног, которое просто необходимосрочно освободить. Совсем не женская комната, за исключением, конечно, самой хозяйки, облаченной в темно-лиловый бархат. Она стояла, повернувшись ко мне спиной, и смотрела куда-то в сторону.
Проследив ее взгляд, я удивленно воскликнул:
— Да это же мои чемоданы!
Но ведь Мартин говорил, что вся одежда будет сдана на хранение. Элементарное соблюдение мер безопасности, поскольку без документов и одежды невозможно убежать из Клуба. Более того, Мартин говорил, что вещи хранятся не на острове, а где-то в другом месте. Я тогда еще представил себе некое абстрактное банковское хранилище. И все же это были именно мои чемоданы, без замков и раскрытые. Я увидел паспорт и кошелек, лежащие на стопке одежды. Мне было как-то странно, даже неловко смотреть на свои личные вещи — вещи из другого мира.
— Хочу посмотреть, как ты выглядишь одетым, — сказала она.
Я бросил на нее удивленный взгляд, пытаясь понять, что бы все это значило. И тут меня поразила странная мысль: одеваться в ее присутствии будет еще более унизительным. Какое-то извращение, но извращение божественное. Я чувствовал, что она вся дрожит, хотя она тщательно скрывала свое состояние.
— Хочу, чтобы ты надел вот это, — произнесла она, протягивая мне серую водолазку. — Тебе ведь нравится серый цвет? И ты не любишь ничего цветного. Если бы ты был моим там, в другой жизни, я заставила бы тебя носить только яркую одежду. А теперь надень вот это для меня.
Я взял у нее водолазку и с трудом натянул через голову, словно разучился одеваться. Непередаваемое ощущение — прикосновение мягкой ткани к обнаженной коже. Но нижняя часть тела оставалась до смешного голой. Мой напряженный член выглядел даже как-то неуместно.
Я чувствовал себя кентавром с порнографической картинки.
Но тут она протянула мне коричневые брюки, которые я сразу же и надел — жесткая ткань царапала ягодицы и жала в промежности. Я не был уверен, застегнется ли молния на брюках: пришлось приложить немалые усилия, чтобы обуздать болезненную эрекцию. Лиза не сводила с меня внимательных глаз, а я лишь беспомощно улыбался.
— Застегни молнию! — приказала она. — И не вздумай кончить!
— Да, мэм, — ответил я. «Интересно, что чувствовали Адам с Евой у себя в раю, когда впервые оделись?»
Я взял у нее ремень. Как странно самому держать эту полоску кожи в руках, вдевать ее в шлевки. Зря я с ней так! Одежда все изменила. Но было в это ситуации что-то безумное, даже более безумное, чем спортивная аркада и этот чертов позорный столб…
— Вот ты и покраснел, — заметила она. — Но тебе идет. Еще больше оттеняет твои светлые волосы.
Я снова не сдержался, ухмыльнувшись так, словно хотел сказать: «Что вы, что вы! Право, не стоит!»
Она дала мне пару носков и коричневые мокасины от «Балли», которые мне не слишком нравились. Опустив глаза, я быстро натянул носки и обулся.
Поистине странное ощущение: благодаря кожаным подметкам я почему-то стал казаться себе выше ростом.
И все же я чувствовал себя неуютно: в одежде я снова был точно в оковах.
Она протянула мне коричневый шерстяной кардиган.
— Нет, только не это… — сказал я.
Она растерянно мяла кардиган, не понимая, в чем дело.
— Я просто хочу сказать, что это уже перебор. Кардиган слишком хорошо сочетается с брюками и туфлями.
Я так не одеваюсь.
— Что тогда?
— Твидовый пиджак с поясом. Если вы не против того, что я выражаю свое мнение.
— Конечно-конечно, — ответила она.
Она положила коричневый кардиган обратно, достав твидовый пиджак. Люблю пиджаки с поясом. На самом деле я не отказался бы от одной из своих потрепанных курток «сафари», но, думаю, что она не согласится.
— Теперь доволен? — ехидно поинтересовалась она.
— Нет, пока не причешусь. Видите ли, надев пиджак, я обычно причесываюсь.
Ягодицы под грубой тканью горели огнем, а член, казалось, вот-вот отвалится. Меня, можно сказать, буквально скрутили в узел!
И тогда она совсем по-мужски засунула руку в задний карман брюк и достала оттуда черную пластмассовую расческу. При этом все ее тело так пленительно извивалось, что у меня дух захватило.
— Спасибо, — с трудом выдавил я, так как боялся, что прямо сейчас кончу.
— Зеркало вон там, — кивнула она в сторону простенка между дверей.
И я снова увидел прежнего Эллиота Слейтера, таким, каким он был миллион лет назад, когда бродил по Сан-Франциско в поисках подходящего фильма, чтобы скоротать свою последнюю ночь — последнюю ночь на свободе.
Приведя себя в порядок, я вернул ей расческу, намеренно задержав ее пальцы в своей руке, а затем посмотрел ей прямо в глаза. Она непроговольно отпрянула, можно сказать, отскочила в сторону. Но, спохватившись, снова решила взять инициативу в свои руки, поскольку не желала признавать, что ей страшно.
— В чем дело? — спросил я.
— Ш-ш-ш! Пройдись по комнате, чтобы я могла тебя получше разглядеть, — велела она.
Я повернулся к ней спиной и сделал пару шагов, чувствуя, как тянет, жмет и нещадно натирает одежда. А затем, пройдя по кругу, снова направился к ней. Когда я подошел совсем близко, она, подняв руку, воскликнула:
— Стоп!
— Я хочу тебя поцеловать, — прошептал я, словно в комнате было полно народу.
— Заткнись! — воскликнула она, попятившись.
— Неужели ты боишься меня только потому, что я полностью одет? — поинтересовался я.
— У тебя изменился голос, ты слишком много говоришь и ведешь себя по-другому, — призналась она.
— А на что ты рассчитывала?
— На то, что ты сможешь вести себя и так, и так, — ответила она, угрожающе наставив на меня палец, — А ты всегда ведешь себя естественно. Ты неисправим, одетый или раздетый. Но еще одно неверное движение, еще одна наглая выходка — и я нажму на одну из этих десяти кнопок. И тогда ты всю ночь будешь бегать по спортивной аркаде.
— Да, мэм, — отозвался я, не в силах сдержать усмешки.
Пожав плечами, я все же опустил глаза, желая показать ей, что готов всячески ей угождать. Если она нажмет на одну из этих кнопок, тогда…
Она повернулась ко мне спиной, став до смешного похожей на юного, неопытного матадора, впервые в жизни повернувшегося к быку спиной. Она нервно мерила шагами комнату, я же поднес руку к губам и послал ей воздушный поцелуй. Она встала как вкопанная, бросив на меня испуганный взгляд.
— Я тут сделала одну вещь, — начала она, явно чувствуя себя неловко. — Нашла книгу в багаже и сняла обертку, чтобы получше рассмотреть.
— Замечательно, — ответил я, решив не придавать этому особого значения, поскольку книга вряд ли могла заинтересовать ее по-настоящему, — Если хочешь, я тебе ее подарю.
Она промолчала, только подняла пылающее лицо и испытующе на меня посмотрела. Затем подошла к столу и взяла книгу.
Увидев свой альбом, я даже слегка остолбенел: Эллиот-фотограф, Эллиот-корреспондент. Я думал, будет хуже. Потом она протянула мне шариковую ручку:
— Подпишешь для меня?
Я взял ручку, стараясь коснуться ее пальцев, а потом подошел к дивану и сел. Не умею подписывать книги стоя.
И вот, машинально, почти на автопилоте, я написал:

Лизе!
Я думаю, что люблю тебя.
Эллиот

Посмотрев на творение своих рук, я вернул ей альбом. У меня было такое чувство, словно я сделал ужасную глупость, о которой буду сожалеть до конца своих дней.
Она открыла книгу и, прочитав посвящение, замерла в прекрасном оцепенении. Да, в прекрасном! Я же сидел, небрежно облокотившись о спинку дивана, стараясь выглядеть естественно, но мой восставший член рвался на свободу, совсем отбившись от рук, если, конечно, можно так сказать.
Все смешалось в моей голове: вожделение, любовь, приятное возбуждение оттого, что она прочла посвящение, а еще оттого, что она так мило краснеет и явно испугана. И даже если бы у меня над ухом вдруг заиграл духовой оркестр, то я бы вряд ли его услышал — так сильно стучало у меня в висках.
Она захлопнула книгу и посмотрела на меня отрешенным взглядом, точно в трансе. На секунду она стала для меня чужой. Все было, как в театре абсурда, когда люди кажутся даже не незнакомцами, а какими-то странными животными. Я видел ее всю целиком, но сам не понимал, кем она была: мужчиной, или женщиной, или чем-то иным. Мне хотелось стряхнуть с себя наваждение. Но что реально вернуло меня на грешную землю, так это интуитивное чувство, что она вот-вот заплачет. Я хотел подняться, схватить ее, прижать к себе, что-нибудь сказать или хоть что-то сделать — и не мог двинуться с места. Однако наваждение вдруг исчезло — так же внезапно, как и появилось, — и передо мной снова была живая женщина, беспомощная и беззащитная в своем мужском костюме. Женщина эта знала обо мне что-то такое, чего не знала ни одна живая душа, и я неожиданно понял, что растворяюсь в ней. И хотя я изображал из себя самоуверенного самца, небрежно развалившегося на диване, в глубине души я прекрасно понимал, что еще немножко — и я тоже расплачусь.
Она медленно облизала губы, глядя перед собой невидящими глазами и крепко прижимая к себе книгу. Потом она спросила:
— Почему ты так испугался? Там, в аркаде, когда я велела завязать тебе глаза.
Ужасный вопрос, просто ужасный. Словно на меня вылили ушат холодной воды, но если после воды у меня все опустилось бы, то сейчас — нет. Я просто почувствовал себя голым, чертовски голым под этой проклятой одеждой. А еще самым настоящим насильником.
— Мне это не понравилось, — ответил я бесцветным голосом. Да, хотя мы оба были одеты, как для обеда в шикарном ресторане, в «Ма-мезон» например, беседа была явно не застольной. Интересно, а что будет, если мы снимем эту чертову одежду?! — Я хотел видеть, что происходит, — пожав плечами, продолжил я, — Что здесь такого? Разве это не обычное дело?
«Какого хрена, когда это мне хотелось быть обычным?!» — подумал я.
— Как правило, это возбуждает, — ответила она каким-то отстраненным голосом, словно под гипнозом.
У нее были круглые глаза, хотя принято считать, что у красивых женщин они миндалевидные. Но у нее они действительно были круглыми, и это, а еще слегка оттопыренная нижняя губа делали ее похожей на дикарку, несмотря на весь ее внешний лоск.
— С завязанными глазами… все может быть гораздо проще. Ты можешь сдаться, — сказала она.
— Я — весь твой, — ответил я, а про себя подумал: «А ты так со мной поступила, и я позволил тебе это сделать, потому что, как мне кажется, люблю тебя».
Она слегка попятилась и замерла, крепко, как ребенка, прижимая к себе книгу. Потом она подошла к письменному столу и сняла телефонную трубку.
Я начал медленно вставать. Это было чистым безумием. Она не может просто взять и отослать меня. Я уже готов был разнести к чертовой матери долбаный телефон. Но не успел я подняться, как она что-то сказала своему абоненту, и все встало на свои места.
— Приготовьтесь к взлету через пять минут. Передайте им, что остальной багаж, уже готов. — Положив трубку, она посмотрела на меня и явно хотела что-то добавить, но промолчала. Потом, собравшись с силами, она произнесла: — Положи в карман паспорт и кошелек. Возьми из чемоданов все необходимое.
— Ты смеешься, — ответил я.
Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мы отправлялись в путешествие на Луну.
Дверь открылась, вошли двое молодых слуг — все в белом, но никакой кожи — и начали запаковывать чемоданы.
Я застегнул часы на запястье, засунул кошелек в карман брюк, а паспорт — во внутренний карман пиджака.
Заметив на дне чемодана дневник, я молча взял его, потом достал свою старую добрую брезентовую сумку, кинул туда дневник и повесил сумку на плечо.
— Но какого черта! Что происходит? — спросил я ее.
— Поторапливайся, — бросила она.
Слуги уже выносили чемоданы. Она поспешила за ними, все так же крепко прижимая к себе мою книгу. Когда я нагнал свою хозяйку, она уже торопливо шла по коридору.
— Куда мы едем? — поинтересовался я. — Ничего не понимаю.
— Веди себя смирно, — прошептала она, — пока мы отсюда не выберемся.
Она решительно зашагала вперед прямо по траве, по цветочным клумбам: плечи расправлены, походка — размашистая, даже горделивая. Слуги уже грузили наш багаж в маленький электрокар, припаркованный на подъездной дорожке. Оба сели впереди, а она знаком показала мне на заднее сиденье.
— Может, ты все же объяснишь мне, что мы делаем? — спросил я, скрючившись возле нее.
Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, а когда кар сорвался с места, она даже слегка навалилась на меня. Я вдруг понял, какая же она хрупкая. Она сидела рядом, нахохлившись, как птичка, и я не мог разглядеть ее лицо под широкими полями шляпы.
— Лиза, ответь мне! Что происходит?
— Хорошо, слушай меня внимательно, — сказала она и, густо покраснев, словно от злости, снова замолчала, только еще крепче прижала книгу к груди.
Кар шел со скоростью не меньше двадцати миль в час, и мы уже миновали заполненные гостями сады наслаждений и плавательный бассейн.
Если не хочешь, можешь не ехать, — наконец неуверенно произнесла она. — Это ведь действительно тяжелая работа: приезжать и уезжать, раздеваться и одеваться. Я пойму. Если ты окажешься не готов к этому. Итак, если хочешь, можешь вернуться ко мне в комнату. И снова раздеться. Достаточно нажать кнопку — тебя отведут к Скотту, или к Диане, или к кому-то еще. Я позвоню от ворот. Хочешь Скотта, ты его получишь. Скотт самый лучший. Ты произвел на него впечатление, и он хочет тебя. Когда ты только приехал, он тоже выбрал тебя, но я его опередила. Но если желаешь остаться со мной, тогда ты должен ехать. Через полтора часа мы будем в Новом Орлеане. Не такая уж большая тайна! Мы просто делаем то, что хочу я. И мы вернемся в Клуб тогда, когда этого захочу я.
— Хмм, креветки по-креольски и кофе с цикорием, — прошептал я. «А еще полететь на Луну, потом — на Венеру и Марс».
— Тоже мне умник нашелся, — пробормотала она. — Как насчет раков и пива?
Тут я не выдержал и от души рассмеялся, и чем больше она мрачнела, тем сильнее я хохотал.
— Ну, принимай свое чертово решение! Быстро!
Кар остановился у ворот рядом со стеклянной будкой. Нас явно проверили электронными сканерами. Причем впереди я увидел еще один, более высокий забор.
— Похоже, времени на обдумывание у меня уже не осталось, — ответил я, давясь от смеха.
— Ты можешь вернуться пешком, — отозвалась она, сердито блеснув на меня глазами из-под полей шляпы. — Не бойся, никто тебя не обвинит в том, что ты хотел сбежать или украсть одежду. Я позвоню прямо из будки.
— Ты что, с ума сошла?! Я еду с тобой, — ответил я и попытался ее поцеловать.
— Поехали! — велела она, отпихнув меня локтем.

Самолет оказался большущим реактивным монстром. Она выскочила из кара, не дожидаясь, пока он остановится, и стала подниматься по трапу. Мне даже пришлось слегка ускорить шаг, чтобы ее догнать — в жизни не встречал женщины, которая так быстро ходила бы, — а слуги бегом несли за нами багаж.
Роскошный салон самолета был отделан коричневым с золотом бархатом.
В центре полукругом стояли восемь кресел. В хвостовой части я увидел дверь в спальню, а еще настоящую биллиардную с огромным телевизионным экраном.
В салоне уже были двое пожилых мужчин, одетых в уродливые темные костюмы. Они, потягивая напитки, тихо переговаривались по-испански. При нашем появлении они попытались было встать, но Лиза махнула им, чтобы не беспокоились.
Она опустилась на свободное место между окном и этой парочкой, не оставив мне другого выбора, как сесть напротив, в четырех футах от нее.
Неожиданно из громкоговорителя раздался каркающий голос: «К взлету готовы. Звонок Лизе по первой линии». Я увидел, как рядом с ней зажглась и замигала лампочка интеркома.
— Взлетайте, мы готовы. Пристегнитесь, мистер Слейтер, — сказала она и повернулась к панели из толстого тонированного стекла.
«Они говорят, это срочно, Лиза. Будете говорить по линии один», — расслышал я сквозь рев моторов.
— Что будете пить, сэр? — спросил меня подошедший стюард.
Латиноамериканцы, а я был уверен, что это именно так, снова повернулись друг к другу и продолжили разговор, заслонив от меня Лизу.
— Виски со льдом, на два пальца, — недовольно ответил я, глядя на этих боровов.
Я им позже перезвоню, — произнесла в интерком Лиза. — Поехали! — И она отвернулась к окну, надвинув шляпу на глаза.

20. 
Эллиот. На свободе 

К тому времени, как мы приземлились, я уже был готов кого-нибудь убить. Не говоря о том, что я немного перебрал. Она сидела неподвижно рядом с этими аргентинскими уродами, а я чуть было не порвал сукно на бильярдном столе, играя в гордом одиночестве уже восьмую партию подряд и периодически прихлебывая виски, который услужливо подливала мне стюардесса, достаточно привлекательная, чтобы трахнуть ее.
На огромном экране шли последние кадры потрясающего сюрреалистического фильма «Кукла», который я когда-то очень любил; там играл ныне покойный чешский актер, которого я тоже когда-то очень любил, но присутствующих в салоне фильм не слишком заинтересовал.
Однако не успели мы приземлиться в аэропорту Нового Орлеана (там, естественно, шел дождь, но в Новом Орлеане дождь идет всегда), как аргентинцы незаметно испарились, и мы оказались вдвоем на заднем сиденье до нелепости огромного серебристого лимузина.
Она сидела очень прямо на серых бархатных подушках, уставившись в выключенный телевизор напротив нас, сдвинув колени и прижав к груди мою книжку, словно плюшевого медвежонка. И тогда я обнял ее, предварительно сняв с нее эту ужасную шляпу.
— Через двадцать минут мы уже будем в отеле. Прекрати немедленно! — Она выглядела ужасно и одновременно прекрасно, совсем как на похоронах: где, по-моему, все выглядят ужасно и прекрасно.
— А я не хочу! — ответил я, закрыв ей рот поцелуем.
Я мял бархат ее костюма, не обращая внимания на грубые швы, ласкал ее бедра, плечи, расстегивал тесный пиджак. Она повернулась и прижалась ко мне полуобнаженной грудью, и между нами пробежал тот самый электрический разряд. Тогда я, чуть привстав, опрокинул ее на себя, и вот мы уже вдвоем лежали на сиденье. Я срывал с нее одежду, правда, стараясь ничего не порвать. Тут-то я и понял, как тяжело стянуть с женщины мужскую рубашку или хотя бы почувствовать женщину через мужскую рубашку.
— Прекрати! — Она перекатилась на бок и осталась лежать с закрытыми глазами, тяжело дыша, как после продолжительной пробежки.
Я попытался приподняться на колени, чтобы не придавить ее, а затем начал целовать эти закрытые глаза, темные волосы и высокие скулы.
— Ну поцелуй меня! Не отворачивайся! — воскликнул я, силой повернув ее к себе и снова почувствовав разряд тока. Еще чуть-чуть — и я кончу прямо в брюки.
Тогда я сел, и она тут же забилась в угол — глаза блестят, волосы растрепаны.
— Смотри, что ты наделал! — прошептала Лиза, но я не понял, о чем это она.
— Черт возьми, мы похожи на старшеклассников на заднем сиденье!
Я выглянул в окно и увидел парящее кругом запустение. Увитые плющом провода, поросшие травой, полуразвалившиеся мотели, заржавевшие будки фастфуда. Здесь все символы современной Америки казались ненужным хламом, оставшимся после неудачной попытки колонизации.
Но очень скоро мы были уже практически в центре Нового Орлеана, а мне нравился центр этого города. Достав из косметички расческу, она стала причесывался так яростно, что заколки полетели в разные стороны. Мне нравилось, когда ее темные волосы свободно падали на плечи.
Не выдержав, я снова схватил ее и принялся целовать и на сей раз она откинулась, увлекая меня за собой, и мы несколько минут барахтались на заднем сиденье. Я все целовал и целовал ее, жадно впиваясь в ее рот.
Она целовалась так как ни одна другая женщина. Мне даже трудно описать как. Она целовалась так, будто делала это впервые в жизни или будто прибыла с другой планеты, где понятия не имеют, что это такое, а потому, когда она, закрыв глаза, подставила шею для поцелуев, мне пришлось остановиться.
— Господи, мне хочется разорвать тебе на куски, — скрипнув зубами, сказал я. — Хочется разобрать тебя на части, чтобы попасть внутрь!
— Да, — ответила она и начала застегивать рубашку.
Наш лимузин уже пробирался по Тьюлейн-авеню так, словно прибыл по туннелю из другого мира. Потом мы свернули налево, направляясь, скорее всего, в сторону Французского квартала, а когда я снова обнял ее, мы уже въезжали в старый город.

21. 
Эллиот. Перенести через порог 

Когда мы подошли к стойке портье, ее так трясло, что она с трудом держала в руках шариковую ручку. Хота выглядела просто прелестно: волосы зачесаны назад и струятся по спине, шляпа сдвинута на затылок, воротник рубашки расстегнут.
Она с трудом нацарапала «Лиза Келли», а когда мы слегка сцепились по поводу того, кто будет платить, смешалась и замолчала, словно сама не понимая, зачем она здесь. В результате я победил и заплатил своей картой «American Express».
Это было сказочное место: модернизированное здание в испанском стиле в двух кварталах от площади Джексона. Для нас она выбрала расположенный в саду бывший дом для прислуги. Двор был вымощен неровным красным плитняком, типичным для Нового Орлеана, в саду росли мощные банановые деревья с влажными зелеными листьями, розовые олеандры и жасмин, вьющийся по кирпичным стенам. Фонтан в виде нимфы порос зеленым мхом, на воде в чаше плавали водяные лилии, что создавало особую романтическую атмосферу. Музыкальный автомат примерно в квартале от нас играл «Beat It» Майкла Джексона, и это впервые за все время напомнило мне о реальной жизни, оставшейся там, в Калифорнии. А еще из какого-то ресторана неподалеку доносилось звяканье посуды и тянуло приятным запахом кофе.
Когда мы подошли к входной двери. Лиза уже с трудом стояла на ногах, так что мне пришлось слегка ее поддержать. Накрапывал мелкий дождик, в саду звучала настоящая водная симфония: стук капель по листьям деревьев и по черепичной крыше. И тут двое самых красивых темнокожих детишек каких я когда-либо видел в жизни, стали заносить в дом багаж. Дети были одеты совершенно одинаково: в шорты цвета хаки и белые футболки. У них были маслянистые рожицы, на которых блестели темные влажные глаза, совсем как у индийских принцесс на картинках. Они бесшумно скользили по комнатам, раскладывая наши вещи.
У Лизы был багаж человека, летающего исключительно частными самолетами: кожаные чемоданы и дорожные сумки цвета карамели с золотыми инициалами, причем их было так много, словно она собралась в кругосветное путешествие.
Я дал ребятишкам пять баксов, и они поблагодарили меня нежными голосками, типичными для Нового Орлеана: очень певучими, с мягким французским акцентом. В дверях они обернулись, на мгновение став похожими на двух маленьких старичков.
В это время Лиза разглядывала комнату с таким видом, точно это была пещера, полная летучих мышей.
— Хочешь, перенесу тебя через порог? — предложил я.
В ответ она только удивленно на меня посмотрела. На лице ее появилось странное, какое-то дикое, непонятное выражение. Я снова ощутил, что от нее так и пышет жаром, а потому, не дожидаясь ответа, сгреб ее в охапку и внес в дом.
От неожиданности Лиза покраснела и, не выдержав, расхохоталась, словно пытаясь скрыть смущение.
— Смейся, смейся! — сказал я, поставив ее на ноги и игриво подмигнув ей, как будто передо мной были все эти дамочки из павильона на острове.
Но на сей раз в улыбке моей не было ни тени притворства. Потом, с трудом оторвав от нее взгляд, я обвел глазами комнату.
В этом бывшем жилье для прислуги потолки были футов четырнадцать, не меньше. Необъятная кровать из красного дерева под балдахином, с покрывалом из свадебного шелка в херувимах, розочках и застарелых пятнах, точно от капель дождя. Я много где бывал, но еще ни разу не встречал такой кровати. А еще там было высоченное зеркало на мраморной подставке и два кресла-качалки, между которыми лежал потрепанный персидский ковер. Широкие столы из неструганого дерева, полы одного цвета с плитняком в саду и французские окна во всю стену, совсем как в ее спальне там, в Клубе.
Ванная и кухня меня слегка разочаровали: все та же белая кафельная плитка, хромированные держатели, микроволновка, электрокофеварка — все как в любом дорогом мотеле. Я закрыл двери.
В доме было нежарко и так приятно пахло дождем, что я выключил кондиционер. Потом я вышел во двор и закрыл ставнями французские окна, чтобы нас никто не увидел. Вернувшись в дом, я запер входную дверь, открыл окна, закупоренные из-за всех этих кондиционеров, опустил жалюзи, и комната тут же наполнилась сладким, влажным, теплым воздухом. Дождь барабанил по крыше все сильнее и сильнее.
Лиза стояла спиной к свету и смотрела на меня. Она вся взмокла, волосы растрепались, помада размазалась. Она расстегнула рубашку и сняла туфли, сразу став хрупкой и беззащитной.
Я подошел поближе и остановился, ухватившись за столбик кровати. Я просто стоял, ожидая, когда желание, как лава, нахлынет с новой силой, удвоится, утроится и станет уже нестерпимым.
Вот так мы и стояли, только мы вдвоем, и никаких тебе инструкторов, хэндлеров, кнопок, чтобы вызвать прислугу. И я знал, что она, так же как и я, думает сейчас именно об этом.
Но чего она хотела? И чего хотел я? Чтобы я порвал на ней одежду? Взял ее силой? Чтобы разыграл маленький акт мести за все то, что она со мной сделала? Говорят, что мужчина в состоянии сексуального возбуждения не способен думать. Но я все время думал, вспоминал каждую проведенную с ней минуту, спортивную аркаду, ремни, которыми меня стягивали, точно сбруей, повязку на глазах, плетки, ее голые горячие груди, а еще мои слова в лимузине, что я хочу разобрать ее на части, чтобы войти в нее. Нет, я вовсе не собирался ее насиловать. Я совсем не это имел в виду. Хотел ли я взять над ней верх?
Я собирался что-то сказать, но ничего не приходило в голову. Это было точь-в-точь как тогда, в Клубе, когда меня мучило желание признаться ей в любви. Думаю, я просто хотел завоевать ее, но честно, без применения силы, завоевать с помощью чего-то другого, более жизненно важного и личного.
Она сделала неуверенный шаг в сторону кровати. И я снова ощутил исходящее от нее тепло, представил, как оно разливается по всему ее телу, увидел, как набухают ее соски.
Я подошел к ней, взял ее лицо в свои ладони и просто поцеловал долгим влажным поцелуем. Она вдруг обмякла, громко застонав, и тут я понял, что у нас все будет хорошо. Я стащил с нее пиджак и рубашку. Она наклонилась, чтобы расстегнуть ремень, и эта картина: волосы, упавшие на обнаженную грудь, руки, освобождающие затянутую талию, — моментальным снимком запечатлелась у меня в мозгу. И тогда я, впиваясь пальцами в ее голые ягодицы, поднял ее, чтобы вытряхнуть из брюк.
Потом, опустившись на колени, я прижался лицом к ее промежности и стал целовать, целовать, лизать ее и снова целовать до бесконечности.
— Я больше не могу, не могу… — прошептала Лиза. Она вцепилась мне в волосы, все сильнее прижимая к себе, а потом попыталась оттолкнуть: — Нет, прекрати! Слишком сильно… Лучше войди в меня. Это чересчур, чересчур…
Я тут же скинул с себя одежду и, подтолкнув Лизу к кровати, раздвинул ей ноги. Я смотрел жадными глазами на ее открывшуюся вагину, на трепещущие влажные половые губы, на блестящие волосы на лобке…
— Хочу, чтобы ты вошел в меня, — повторила она.
Ее прекрасное лицо было на редкость одухотворенным, а вагина же, казалось, принадлежала не человеку, а какому-то первобытному существу. Я лег на нее сверху, широко раздвинув ей ноги, и она не сопротивлялась. Но лежать спокойно она тоже не могла, а потому извивалась всем телом. Я же продолжал целовать ее, лизать и опять целовать, щекотать языком ей рот, вдыхая при этом чистый, солоноватый, горьковатый женский запах, облизывать шелковистые волосы на лобке, тем самым сводя ее с ума. Она впилась в меня ногтями и попросила лечь на нее сверху, но я не мог остановиться: пробовал ее на вкус, ласкал и не мог насытиться ею.
Наконец я повернулся, приняв позу «шестьдесят девять», и тогда она взяла в рот мой член, а я продолжал лизать и сосать ее, медленно доводя до оргазма. Ее губы сомкнулись на головке моего члена, она страстно и сильно, совсем как мужчина, работала ртом, и ей явно нравилось это делать. Она всасывала член все глубже, обхватив рукой его основание. Я же впился в нее губами, пробуя языком глубину влагалища, точно хотел выпить ее до дна, а она гладила, щипала и царапала рубцы у меня на спине. Я попытался высвободиться, давая тем самым понять, что скоро кончу, но она еще сильнее сжала меня руками и когда я вонзил язык прямо в нее, то почувствовал, как содрогаются ее бедра, отзывается ее влагалище, тяжело дышит этот маленький «ротик», как пылает, словно в огне, все ее тело. Лиза стонала, сжимая губами мой член, и я ощутил, как она кончает серией маленьких взрывов. И тогда я тоже кончил, не в силах больше терпеть эту сладкую муку.
Потом я в изнеможении упал на спину. Я лежал и думал о том, что еще ни разу не использовал эту позу во время близости с женщиной. С мужчинами — да, не меньше пятисот раз, но не с женщинами, хотя всегда хотел попробовать. А еще я думал о том, что люблю Лизу, действительно люблю.
Второй раз все прошло медленнее, так как мы уже не набрасывались друг на друга, как сумасшедшие. Затем я, укрывшись мягким покрывалом и даже не выключив настольном лампы, провалился в сон. За окном все лил и лил дождь, и барабанная дробь падающих капель сливалась с шумом воды, струящейся по водосточным трубам.
Проснувшись через полчаса, я встал и выключил свет. И мы просто лежали, прижавшись друг к другу, так как слать уже не хотелось. Я смотрел сквозь просветы в зеленых ставнях на капельки дождя, похожие на серебристые огоньки, прислушивался к шуму Французского квартала: к гулу ночных клубов на соседней Бурбон-стрит, режу автомобилей, мчавшихся по узеньким улочкам, к ностальгическому ритму хриплого блюза, исторгаемого музыкальным автоматом где-то неподалеку. Запах Нового Орлеана. Запах земли и цветов.
Потом мы начали снова, но уже гораздо нежнее. Мы целовали каждый сантиметр тела друг друга. Целовали подмышечные впадины, соски, живот, внутреннюю поверхность бедер… Я снова в нее вошел, а она, запрокинув голову, все повторяла: «О боже! О боже! О боже!» — и так до тех пор, пока я не кончил. Теперь я мог проспать хоть миллион лет. Приподнявшись на локте, я посмотрел на нее и тихо произнес: «Люблю тебя».
Она на секунду нахмурилась, но осталась лежать с закрытыми глазами. Потом притянула меня к себе, испуганно прошептав: «Эллиот», будто ей стало страшно. Она держала меня так крепко, словно я мог исчезнуть.
Я вдруг захотел сказать ей, что еще никому и никогда не говорил таких слов, но сдержался, решив, что это будет неделикатно. Но почему это было так важно для меня? Наверное, потому, что я не такой, как все.
Мне было так удобно дремать рядом со свернувшейся клубком Лизой, так приятно чувствовать ее рядом, что я решил ничего не говорить. Да она мне и не ответила бы. Зачем? Или все же ответила бы? Подумаю об этом позже.
А сейчас она была рядом, такая сонная и сладкая, пахнущая духами и любовными соками. И эти ароматы вызвали у меня новую волну желания.

Через два часа я внезапно проснулся. Сна не было ни в одном глазу, несмотря на усталость. Тогда я встал с кровати, открыл чемоданы и, не зажигая света, начал раскладывать вещи. Неожиданно я понял, что даже не знаю, как долго мы здесь пробудем.
Мне было даже страшно подумать о том, чтобы вернуться в Клуб прямо сейчас. Как там она говорила о поездках туда и обратно? Что это тяжелая работа. Тут я заметил, что она уже проснулась и следит за мной, сидя на кровати и обхватив колени руками.
Я надел белую водолазку, штаны цвета хаки и куртку «сафари» — единственную чистую куртку, которую мне удалось отрыть в чемодане. Из всех эта была самой лучшей. Из армейского магазина и даже не слишком помятая. Моя любимая. Всякий раз, как я ее надевал, я вспоминал те места на земном шаре, где она была на мне: Сальвадор, например, но об этом лучше не думать. Вот о Каире можно, и, конечно, о Гаити, и, безусловно, о Бейруте, а еще о Тегеране, и Стамбуле, и куче других странных мест.
Лиза уже вылезла из постели, и когда я увидел, что она тоже распаковывает вещи, то сразу же расслабился. Никаких кожаных юбок или сапог. Она развешивала в шкафу нарядные бархатные костюмчики и коротенькие платьица, а потом выставила не менее дюжины туфель на высоких каблуках. Потом она надела темно-синее шелковое платье в горошек с длинными рукавами, широкими манжетами и мелкими складками на плечах. Она затянула на талии матерчатый пояс, что еще больше подчеркнуло красоту ее груди под тонким шелком и плавную линию подола. И, слава богу, никаких колготок! Она надела ярко-голубые туфли на шпильках прямо на голые ноги.
— Нет, не делай этого, — произнес я. — В этом городе надо ходить пешком. Мы можем спокойно прогуляться после ужина. Здесь ровная местность, и мы можем бродить, где захотим. Так что надень-ка лучше туфли на низком каблуке.
Она согласилась и выбрала пару босоножек цвета натуральной кожи без каблука. Затем она распустила волосы, закрепив их на макушке солнцезащитными очками. Потом переложила все свои дамские принадлежности из черной кожаной сумки в коричневую.
— А куда мы идем? — поинтересовалась она.
Этот вопрос меня даже слегка озадачил: разве не она должна мной руководить?
— Ну, в «Манейл» на Наполеон-авеню, — ответил я. — Сейчас уже девять. Придется подождать свободного столика, но можно поесть устриц в баре.
Она одобрительно кивнула и как-то неуверенно, но очень мило улыбнулась.
— Ты ведь уже отпустила лимузин? — спросит я, подходя к телефону. — Тогда я вызову такси.

22. 
Эллиот. Первый слой 

В такси мы ехали молча. Я не знал, о чем с ней говорить. Я чувствовал только волнение от ее близости и радость от возможности вернуться в Новый Орлеан, ехать по тенистой Сент-Чарльз-авеню в сторону Наполеон-авеню и думать о всех тех вещах, которые мы можем сделать, если, конечно, она позволит. Позволит, позволит, позволит…
Я уж открыл было рот, чтобы спросить, часто ли она такое делает, но решил промолчать. По крайней мере, пока.
Много лет назад, когда я впервые открыл для себя ресторан «Манейл», там всегда можно было получить свободный столик, но теперь он стал очень популярным местом. Устричный бар был так переполнен, что мы едва слышали друг друга, но нам сразу удалось получить две дюжины устриц и два пива.
— Как ты впервые попал в Новый Орлеан? — спросила Лиза, с удовольствием прихлебывая пиво и отдавая должное устрицам. Голос ее звучал совсем буднично, словно мы были обыкновенными влюбленными, пришедшими на свидание. — Когда Клуб только открылся, я провела здесь свой первый отпуск. И просто влюбилась в этот город. Теперь всякий раз, как мне удается улизнуть на пару дней из Клуба, я приезжаю сюда.
— А я проводил здесь каникулы с родителями. В основном на Марди Гра, — сказал я с набитым ртом (устрицы и пиво были выше всяких похвал). — Они каждый год забирали меня из школы, чтобы провести здесь эту неделю.
Я рассказал о маленьком отеле на Сент-Чарльз-авеню, где мы останавливались, — оказалось, она тоже знала это чудесное место, — рассказал о том, как мы ходили на устричные и гумбо фестивали в этом краю каджунов.
— Да, мне тоже всегда очень хотелось отправиться в край каджунов, — отозвалась она. — Я даже несколько раз попыталась. Но я так люблю город…
— Да, понимаю, о чем ты, — ответил я, поцеловав ее в щеку. — Я постоянно делаю фоторепортажи о Новом Орлеане. Просто чтобы почаще здесь бывать, — продолжил я, отметив про себя, что мой поцелуй застал ее врасплох, впрочем, как всегда. — Платят, правда, паршиво. Обычно я даже больше теряю, чем получаю. Но устоять не могу. За последние пять лет сделал уже десять статей.
— Ты, наверное, рад… что мы…. мы приехали сюда?
— Ты что, смеешься! — воскликнул я и попытался поцеловать ее еще раз, но она быстро отвернулась, будто не заметила моего порыва, хотя точно знаю, что заметила.
Лиза рассказала, что как-то провела здесь целых шесть недель, причем в полном одиночестве. Она снимала апартаменты и Гарден-Дистрикт, недалеко от Вашингтон-авеню, и только и делала, что целыми днями читала и гуляла. Да, я абсолютно прав: этот город просто создан для прогулок. Она как-то смягчилась, больше улыбалась, даже слегка раскраснелась.
Думаю, в Клубе Лиза постоянно была на людях и должна была держать себя в руках даже больше, чем рабы. Сейчас же она могла говорить и делать все, что заблагорассудится, а потому ела устрицы и пила пиво, от души наслаждаясь каждым куском и каждым глотком.
К десяти часам я уже прилично набрался. Так набраться можно только от пива, тем более что у меня целый день маковой росинки во рту не было.
Мы сидели в ярко освещенном шумном обеденном зале, и она, намазывая хлеб маслом, легко и непринужденно рассказывала мне о поездке за город, в плантаторский дом, когда она взяла машину напрокат и отправилась одна, на свой страх и риск, в Сен-Жак-Пэриш.
Она просто хотела посмотреть на этот старый заброшенный дом, а поехать было не с кем, и поэтому она отправилась одна. Она поведала о том чувстве беспомощности, которое вечно испытывала даже в детские годы в Калифорнии, когда могла что-то делать только в компании с кем-то. А вот в Новом Орлеане это чувство исчезало. Она могла делать все, что душе угодно. Мне даже показалось, что царивший в зале шум был нам в каком-то смысле даже на руку. Она была такой оживленной, ее шея и руки были так изящны, а в сиянии электрических ламп платье еще больше подчеркивало игру света и теней в нужных местах.
Потом нам подали просто фантастических жареных креветок, и она сразу же принялась за еду. Думаю, я никогда не мог бы полюбить женщину, не способную оценить жареные креветки. Хотя их, в общем-то, здесь и не жарят вовсе. Это гигантские креветки, прямо с головами, запеченные в маринаде с перцем. Блюдо подают к столу именно в таком виде, и тебе приходится отрывать головы, чистить креветок и есть их прямо руками. Сначала ты становишься тонким ценителем еды, затем — гурманом, а потом — просто варваром. Креветок можно запивать белым вином, а можно и красным — уж слишком они перченые, — но лучше всего они идут с пивом. В этом Лиза была со мной полностью согласна, так что мы заказали еще по три «Хайнекена» и, макая французский хлеб в маринад, подчистили тарелки. Правда, мне оказалось мало.
— Я реально умираю с голоду, — заявил я. — С тех пор как я попал в тюрьму, меня кормили одними помоями. А я ведь видел, что подавали членам Клуба. Почему вы кормите рабов таким дерьмом?
— Для того чтобы вы сосредоточились на сексе, — громко рассмеялась она. — Секс должен быть для вас единственным удовольствием. Понимаешь, мы не можем допустить, чтобы вы думали о еде вместо того, чтобы ублажать нового члена Клуба в бунгало номер один. И не называй это тюрьмой! Предполагается, что это рай.
— Или ад, — ухмыльнулся я в ответ. — А я‑то гадал, как мы, мазохисты, которым удалось спастись и попасть в рай, сможем объяснить ангелам, что предпочли бы, чтобы нас помучила парочка дьяволят. Ну, сама понимаешь, если это рай и там нет дьяволят, тогда для нас это уже будет не рай, а сущий ад.
Она чуть не уписалась со смеху. Лучший способ заставить женщину кончить — это рассмешить ее.
Я заказал еще порцию креветок, и мы жадно на них набросились. К этому времени народу в зале уже поубавилось. Ресторан скоро закрывался, а я все рассказывал и рассказывал, как надо фотографировать Новый Орлеан, что правильно и что неправильно. Потом она начала расспрашивать, как я стал фотографом, когда получил докторскую степень по английскому языку и какая связь между степенью по английскому языку и фотографией.
Я ответил, что никакой: просто я слишком долго проучился в школе, получив образование истинного джентльмена и по три раза перечитав все самые лучшие книги. А вот фотографировать я действительно умел и по-настоящему любил.
Перед уходом мы заказали по чашке кофе, а потом пошли по Наполеон-авеню по направлению к Сент-Чарльз. Для Нового Орлеана ночь была просто замечательной не слишком жарко, на улице ни ветерка, просто прохладный воздух, которым приятно дышать.
Я еще раз повторил, что на свете нет лучшего города для прогулок. В Порт-о-Пренсе ты по колено утопаешь в грязи, а еще за тобой по пятам ходит орава ребятишек и надо заплатить одному, чтобы остальные от тебя отвязались; а в Каире песок забивается в глаза и волосы. А в Нью-Йорке то слишком жарко, то слишком холодно, и вообще — тебя могут ограбить на каждом углу. А в Риме все время приходится бежать. А в Сан-Франциско слишком гористая местность и гулять можно только по Маркет-стрит. А равнинная часть Беркли просто безобразна. А в Лондоне чересчур холодно, а Париж, вопреки расхожему мнению, не слишком-то гостеприимный: серый, сплошной бетон и слишком людно. Чего не скажешь о Новом Орлеане. Тротуары теплые, воздух словно шелковый, повсюду большие раскидистые деревья, под ветвями которых приятно гулять. И вообще, на Сент-Чарльз-авеню мы будем проходить мимо очень красивых домов.
— А как насчет Венеции? Что скажешь насчет прогулок по Венеции? — спросила она, прижавшись ко мне.
Тогда я повернулся и поцеловал ее, а она прошептала, что, возможно, через пару дней мы поедем в Венецию, но зачем об этом думать сейчас, когда нам так хорошо в Новом Орлеане.
— Ты серьезно? Мы что, можем уехать так надолго? — поинтересовался я, сопроводив вопрос очередным поцелуем.
— Мы вернемся, когда я скажу, если ты, конечно, захочешь.
Тогда я взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал. Это и был мой ответ. Но потом я вдруг вспомнил, кто мы такие и откуда приехали, и здорово расстроился. Мне не нужен был ни один город мира, если ее там не было. И единственным городом мира, где я хотел быть вместе с ней. был именно этот.
Она положила мне руку на грудь и, слегка повиснув на мне, потащила меня вперед. Наконец мы вышли на Сент-Чарльз-авеню. Мимо нас прогромыхал трамвай, посветив нам цепочкой пустых окон. Его крыша была мокрой, и это напомнило мне о том, что где-то прошел дождь. Что с того? Дождь, как и все в этом городе, не мог быть помехой нашей прогулке.
— Ладно, итак ты стал фотографировать людей, лица Сан-Франциско, — сказала она. — Но как ты начал работать на «Тайм-Лайф»?
Я объяснил, что это вовсе не так трудно, как кажется, но если у тебя верный глаз, ты быстро учишься, тем более что деньги не имели для меня значения. Два года я делал снимки для заметок в «Пипл», снимал рок-концерты, даже звезд кино и писателей — жуткая скукотища, — постепенно изучал мастерство, осваивая все типы фотоаппаратов и занимаясь проявкой пленок в фотолаборатории. Но если работаешь для крупных журналов, то проявкой не занимаешься, а просто отсылаешь им пленку. А они там отбирают, что им подходит, и тогда остальное можно предложить кому-нибудь еще. Но это уже не так интересно.
К тому времени как мы дошли до Луизиана-авеню, мне удалось ее слегка разговорить, и она рассказала мне массу грустных и не слишком приятных вещей. Так, оказывается, у нее не было никакой другой жизни за пределами Клуба, а еще она четыре года провела в Беркли, точно во сне, в основном играя тайком в садомазо у Мартина в Сан-Франциско. Университет был для нее тем же, что и для меня: постоянным поиском уединенных мест для чтения.
Мне почему-то вдруг стало неловко, когда я понял, что она тоже бывала в Доме в Сан-Франциско, где меня впервые посвятили в садомазо, и что она знала Мартина. Причем не только знала, но и дружила с ним, работала на него и говорила о нем с уважением. Она знала расположение всех комнат в Доме, и мы немного поболтали об этом, а потом я перешел к более личным темам: где она жила в Беркли и как ее семья туда попала.
— Я не годилась для нормальной жизни, — сказала она. — И была просто отвратительным ребенком.
— Никогда ни от кого не слышал ничего подобного, — рассмеялся я, снова поцеловав ее.
— Я даже не знаю, каким должно быть детство, — продолжила она. — Когда я была совсем маленькой, у меня были темные, странные сексуальные фантазии. А еще я хотела, чтобы меня трогали. Я всегда считала, что детство — это просто жуть.
— Ну а потом, в Беркли? Со всем его либерализмом, свободой мысли и интеллектуализмом?
— Нет, для меня все было не так, — ответила она. — Только у Мартина я впервые ощутила интеллектуальную свободу.
Она размашисто шагала рядом со мной, и мы все шли и шли под сенью листвы, под уличными фонарями, мимо нарядных белых лестниц, низких металлических оград и кованых ворот.
Ее отец, старорежимный ирландский католик, сначала преподавал в колледже в Сен-Луисе, а затем — в иезуитском коттедже в Сан-Франциско. Ее мать была типичной хранительницей очага. Она сидела дома до тех пор, пока не вырастила четверых детей, и только потом пошла работать в публичную библиотеку в центре города. Они переехали в Беркли-Хиллз, когда Лиза была еще маленькой, потому что им нравился климат восточной части залива и они любили горы. Но все остальные районы Беркли они терпеть не могли.
Я знал улицу, на которой она жила, знал даже ее дом — большой и запущенный. Я сотни раз проезжал мимо и видел огни в окнах библиотеки в цокольном этаже.
Именно там ее папаша и читал Тейяра де Шардена, Мартена. Честертона и всех этих католических философов. Он предпочитал чтение разговорам, а об его грубости и холодности в семье слагали легенды. По ее словам, в вопросах секса он был ярым последователем учения Блаженного Августина и апостола святого Павла. Воздержание для него было идеалом. Хотя и недостижимым. В противном случае он стал бы священником. Хотя если снять всю эту красивую обертку из слов, то секс — это грязь. Гомосексуализм следует запретить. Даже поцелуи — смертельный грех.
Мать ее не осмеливалась перечить мужу. Она была членом всех церковных организаций, занималась благотворительностью, по воскресеньям готовила праздничные обеды независимо от того, были дома дети или нет. Младшая сестра Лизы чуть не стала девушкой месяца журнала «Плейбой», и это было семейной трагедией. Как заявил их отец, если он узнает, что одна из дочек сделает аборт или будет сниматься обнаженной для журнала, то он больше никогда в жизни не скажет ей ни слова.
Естественно, отец ничего не знал о Клубе. Он считал, что Лиза работает на частном курорте где-то на Карибах, где лечатся от различных недугов. Ха-ха-ха- Отец хотел, чтобы Лиза уволилась и вернулась домой. Ее старшая сестра вышла замуж за занудного богатого риелтора. Все девочки закончит католический колледж, и только Лиза нарушила это неписаное правило, заявив: либо она будет учиться в Калифорнийском университете, либо не будет учиться вовсе. Отец с презрением относился к книжкам, которые она читала, к докладам, которые она писала. В шестнадцать Лиза попробовала садомазо с одним студентом из Беркли. Оргазм она впервые испытала в восемь лет и считала себя моральным уродом.
— Мы были, так сказать, чем-то вроде французских католиков из девятнадцатого века, — рассказывала Лиза. — Это своего рода внутренняя иммиграция. Если ты представляешь себе истовых католиков как простых туповатых людей, ну понимаешь, типа крестьян, которые в костелах читают розарии перед статуями святых, тогда ты не знаешь моего отца. Все, что он говорит, звучит очень весомо и до ужаса интеллектуально.
Таком вот органический пуританизм, такая вот смертная тоска. Но он был образованным, блестящим человеком, любителем искусства, заботился о том, чтобы дочери разбирались в живописи и музыке. В гостиной у них было большое пианино, а на стенах висели даже подлинники: гравюры Пикассо и Шагала. Отец Лизы еще много-много лет назад купил работы Миранды и Миро.
Когда младшей сестре исполнилось шесть, семья стала каждое лето ездить в Европу. В Риме они прожили целый год. Ее отец так хорошо знал латынь, что записи в дневнике вел только на этом языке.
Если бы отец узнал о Клубе и тайной жизни дочери, это наверняка убило бы его. Нет, о таком даже страшно подумать!
— И все же должна сказать, что он действительно одухотворенный человек, поистине разносторонняя личность. Я редко встречала людей, которые, как он, действительно жили бы в согласии с тем, во что верили. И, смешно сказать, я ведь тоже живу именно так: в согласии с тем, во что верю. Например, Клуб — это то, во что я верю. У меня своя философия секса. Господи, иногда мне так хочется с ним поделиться. У него есть сестры, ставшие монашками. Одна — монахиня ордена траппистов, а другая — кармелитка. Обе живут в монастыре. Я сказала бы отцу, что тоже в своем роде монахиня, поскольку живу верой. Ну, сам понимаешь, о чем я. Это своего рода шутка. Если хорошенько подумать, то, когда Гамлет сказал Офелии, чтобы та шла в монастырь, на самом деле он имел в виду публичный дом.
В ответ я лишь озадаченно кивнул. Ее рассказ меня напугал, и пока она говорила, я крепко прижимал ее к себе. У нее было такое восторженно напряженное и одновременно простодушное выражение лица. Мне нравилось, как она подробно описывала свое первое причастие, бегство к Мартину в Сан-Франциско, где только и начала жить по-настоящему.
Она еще не закончила свой рассказ, а мы уже начали обмениваться фактами.
Я, в свою очередь, поведал ей о своем отце, который был атеистом и верил только в сексуальную свободу. Я рассказал о том, как он отвез меня, еще подростка, в Лас-Вегас и подложил под проститутку, о том, как он сводил мою мать с ума, требуя, чтобы та посещала вместе с ним нудистские пляжи, о том, как она в результате добилась развода, что стало настоящей катастрофой, от которой ни один из нас так и не оправился. Моя мать преподавала игру ка фортепиано в Лос-Анджелесе, а еще была аккомпаниатором у преподавателя пения и постоянно сражалась с отцом за жалкое ежемесячное пособие в пятьсот баксов, так как едва сводила концы с концами. А вот отец был богат. Так же как, впрочем, и его дети, поскольку лед оставил деньги им. У матери же не было ничего.
Я страшно завелся, рассказывая об этом, а потому поспешил сменить тему. Перед отъездом в Клуб я выписал матери чек ка сто тысяч. И еще купил ей дом. У нее была масса друзей-геев, которых я на дух не переносил — такой вот сладенький парикмахерский тип мужчин. Мать сохранила следы былой красоты, но абсолютно не верила в себя.
Отец мой не хотел отдавать ей долю их общей собственности и бесконечно судился с ней, навечно похоронив дело в судах. Он был известным в Северной Калифорнии консерватором. Когда собирались вырубать реликтовые калифорнийские мамонтовые деревья, он приковал себя к одному из них. А еще он владел большим рестораном «Саусалито», парочкой недорогих отелей в Мендосино и Элке и акрами бесценной земли в графстве Марин. Кроме того, он активно участвовал в проектах ядерного разоружения. У него была самая большая коллекция порнографии за пределами Ватикана. И тем не менее он полагал, что садомазохизм — отклонение от нормы.
Тут мы с Лизой снова дружно расхохотались.
Отец считал, что это извращение, ребячество, разглагольствовал на тему Эроса и Танатоса и смертных грехов, а когда я рассказал ему о Клубе (мы как раз были на Ближнем Востоке), пообещал засадить меня в дурдом в Напе. Но не успел.
Еще до моего отъезда отец женился на двадцатилетней девчушке — полной кретинке.
— Но зачем ты рассказал ему о Клубе? — засмеялась Лиза. — Неужели ты посвящал его во все подробности своей сексуальной жизни?
— А почему бы и нет? Ведь это он стоял за дверью в том отеле в Лас-Вегасе, когда я трахал проститутку. Если хочешь знать, я рассказываю ему абсолютно все.
— Интересно, кем бы мы стали, если бы наши отцы оставили нас, когда мы были еще малышами?! — воскликнула Лиза.

Мы вышли на Вашингтон-авеню, затем срезали путь через Пиртания-стрит, чтобы проверить, открыт ли бар в «Коммандерз палас». Бар был открыт, и мы пропустили еще по паре кружечек пива, при этом продолжая обсуждать наших родителей и то, что они говорили нам о сексе, а еще массу всяких разных вещей, совершенно далеких от секса. У нас были одни и те же преподаватели в Беркли, мы читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы.
Она не имела ни малейшего представления, кем могла еще стать — мой вопрос поставил ее в тупик, — может быть, писательницей, хотя все это пустые мечты. Она в жизни ничего не писала, разве что сценарии садомазохистских игр.
Меня позабавил набор ее любимых книг, и я даже еще больше ее зауважал. Это были абсолютно мужские книги. Хемингуэй «И восходит солнце», Хьюберт Селби «Последний поворот на Бруклин» и Джон Ричи «Город ночи». И в то же время ей нравились «Сердце — одинокий охотник» Карсон Маккаллерс и «Трамвай «Желание»» Теннесси Уильямса. Другими словами, книги о сексуальных изгоях, потерянных людях.
Она кивнула, но здесь было нечто большее. Это вопрос энергии и стиля. Когда ей было плохо, она брала «Последний поворот на Бруклин» и читала вполголоса или историю «Тра-ля-ля», или «Королева умерла». Она знала текст так хорошо, что могла цитировать его. Это была поэзия тьмы, и она любила ее.
— Я скажу тебе, — начала Лиза, — что заставляло меня всю жизнь чувствовать себя уродцем. И дело вовсе не в том, что я уже в восемь лет испытала оргазм, или в том, что я подслушивала разговоры других ребятишек о том, как они удирали в Сан-Франциско, где их пороли в полутемной комнате. Нет, никто не сможет меня убедить, что в наше время нетрадиционный секс — это плохо. Я просто хочу сказать, что мне иногда кажется, будто у меня атрофирована какая-то часть мозга. Для меня нет отвратительных вещей. Я могу оправдать все, что делается с глубоким чувством, и когда люди говорят, что какие-то вещи их оскорбляют, я просто не понимаю, о чем это они.
Я был очарован Лизой. На фоне приглушенного освещения в баре ее лицо выглядело угловатым, голос звучал чуть хрипло, очень естественно, и для меня он был словно глоток родниковой воды.
Лиза заявила, что до отъезда из Нового Орлеана мы должны обязательно побывать на шоу трансвеститов на Бурбон-стрит, правда, жутко похабное, с одетыми в женское платье мужчинами, которые принимают гормоны и делают пластические операции, чтобы реально превратиться в женщин. Лиза просто обожала это шоу.
— Ты, наверное, шутишь! — воскликнул я. — Меня в тот притон никакими коврижками не заманишь!
— О чем ты говоришь! — возмутилась она. — Эти люди отстаивают свои сексуальные взгляды и разыгрывают свои фантазии. Они лишь хотят быть не такими, как все.
— Да, но это просто притоны, дешевые заведения на потребу туристам. Интересно, как далеко ты можешь зайти? Особенно если вспомнить твой элегантный Клуб для избранных?
— Да какая разница! Ведь его элегантность — всего-навсего форма контроля. А я вот люблю дешевые заведения. Я начинаю чувствовать себя мужчиной, переодетым в женщину, и мне нравится наблюдать за ними.
От волнения Лиза вся дрожала, а потому я поспешил успокоить ее и согласился.
— Ничего не понимаю. — После двух кружек «Хайнекена», выпитых здесь, язык мой слегка заплетался. — Ты ведь заказывала билеты. Так почему было просто не сказать, куда мы направляемся?
— Потому. Во-первых, уже сказала. Во-вторых, ты сам заявил: «Ты, наверное, шутишь». И вообще, я вовсе не собираюсь диктовать тебе, что делать, и не пишу сценарий!
— Пошли отсюда, — предложил я.
Мы снова срезали путь и через двадцать минут уже топтались у ворот кладбища Лафайетт, обсуждая, стоит ли перелезть через ограду и прогуляться среди могил. Мне очень нравятся склепы с фронтонами и колоннами в греческом стиле, сломанными дверями и ржавыми гробами. Я уже собрался было перелезть через ограду, но потом подумал, что нас могут арестовать.
Тогда мы решили прогуляться по Гарден-Дистрикту.
Вот так мы и блуждали по улицам — от Сент-Чарльз до Магазин, любовались домами, построенными еще до войны между Севером и Югом, колоннами, белеющими при лунном свете, коваными перилами и необъятными старыми дубами.
На земле нет другого такого места с большими домами — реликтами прежних времен, чистыми и нарядными в сени спящих садов с темной листвой, сонную тишину которых нарушает лишь жужжание автоматической поливалки да журчание воды. Одни только подъездные дорожки — настоящее произведение искусства: выложенный «елочкой» кирпич, красный плитняк и цемент, вздыбившийся над корнями гигантских деревьев.
У Лизы здесь даже были любимые дома — дома, на которые она приходила смотреть во время отпуска, когда только читала и гуляла. И вот теперь мы снова здесь.
Мы обнаружили два дома с табличками «Продается» на ограде, и один из них нас заворожил: высокое здание в стиле греческого Возрождения, с коринфскими колоннами, с дверью, смещенной влево, двумя французскими окнами на фасаде и широкими ступеньками перед входом. Дом был темно-розовый с белым; кое-где краска уже успела выгореть, за исключением той части стен, что была увита виноградом. Вдоль забора росли старые магнолии. А за кирпичной стеной, видимо, был сад.
Мы долго стояли, прислонившись к воротам, и молча целовались. А потом я сказал, что мы просто обязаны купить этот дом. Мы будем жить там долго и счастливо, будем путешествовать вдвоем по всему миру, а затем возвращаться в свой дом. И вообще, дом достаточно большой, чтобы приглашать на торжественные обеды наши семьи из Калифорнии, устраивать сумасшедшие вечеринки для друзей, а я вполне мог бы устроить там фотостудию.
— А когда нам надоест Новый Орлеан, — сказал я, — мы полетим на пару недель в Нью-Йорк или в Клуб.
В ответ она неуверенно улыбнулась в темноте, обняв меня за шею.
— Запомни, это наш дом, — продолжил я. — Конечно, мы не сможем здесь жить первые два года, пока не кончится мой контракт с Клубом. Но не вижу причин, почему бы нам не внести залог прямо сейчас.
И мы пошли дальше, неторопливо и с удовольствием целуясь. Делали пару шагов и, прислонившись к дереву, целовались. Я вконец испортил ее прическу, растрепав волосы. Помада на ее губах окончательно размазалась. Потом, улучив момент, я залез к ней под юбку и потрогал мягкое, горячее и влажное местечко между ног, и мне захотелось овладеть ею прямо здесь, не сходя с места.
В результате мы с трудом добрались до Джексон-авеню, где в отеле «Поншартрен» еще работал бар, и пропустили по паре стаканчиков. Дальше мы идти не захотели — нам не понравились грязные окрестности, — а потому мы взяли такси и вернулись в центр. Время от времени у меня возникал страх, что все это вот-вот закончится, и тогда я прижимал ее к себе еще крепче и снова целовал.

Эти жуткие притоны на Бурбон-стрит, слава богу, уже благополучно закрылись!

В три часа ночи, когда мы зашли в какое-то вполне приличное заведение с деревянными столами в саду под фонарями, мы впервые довольно серьезно поцапались. Я знал, что здорово перебрал и лучше бы мне заткнуться, но разговор зашел о фильме Луи Маля «Прелестное дитя», о старейшем квартале красных фонарей в Новом Орлеане. Я терпеть не мог этот фильм, а она считала его шедевром. Там Брук Шилдс играла малолетнюю проститутку, Кейт Каррадайн — фотографа Беллока, а Сьюзан Сарандон — мать Брук, и, по моему мнению, фильм был полный отстой.
— Не смей называть меня идиоткой только потому, что мне нравится фильм, которого ты просто не понял! — возмутилась она.
Заикаясь, я попытался ей объяснить, что вовсе не считаю ее идиоткой. Тогда она заявила, будто я сказал, что всякий, кому нравится такое барахло, полный идиот. Разве я такое говорил?
Я выпил еще виски с содовой и начал красиво вещать о том, что фильм фальшивый от начала и до конца и никакой идеи в себе не несет, но она перебила меня, объяснив, что речь опять идет о сексуальных изгоях, что это кино о женщинах-проститутках и о том, как они живут, как они любят и как тяжело день за днем влачить такое существование, будучи вне закона. Это фильм о цветах, пробивающихся сквозь асфальт; о том, что жизнь — она везде жизнь.
И тут вдруг до меня начало доходить, что она пытается мне втолковать. Она понимала, что чувствует фотограф Беллок, влюбленный в малолетнюю проститутку (герой Кейта Каррадайна, влюбленный в героиню Брук Шилдс), и каково ему было, когда в конце фильма его все покинули, но лучшей сценой, по ее мнению, была та, где шлюха, которую играла Сьюзан Сарандон, нянчила ребенка на кухне борделя.
Она все говорила и говорила. Она говорила: ты не можешь заставить людей заткнуться и умереть только потому, что они сексуальные изгои; тебе в жизни не понять, что такое Клуб и зачем он нужен; ты только и видел, что богатых людей, сидящих у бассейна; у тебя полно денег, чтобы поехать туда, быть молодым и красивым… Однако идея совсем в другом, идея в том, что любой может приехать в Клуб и разыграть свои сексуальные фантазии. И ты тоже мог! Тоже мог! Тоже мог!
Рабам вовсе не обязательно быть богатыми, а если ты недостаточно красив, чтобы быть рабом, то можешь стать хэндлером или инструктором. Надо только верить в идею Клуба — и ты попадешь в мир фантазий. И вообще, люди даже не представляют себе, что происходил Клубе, так как многие члены не афишируют тою, что хотят, чтобы над ними доминировали и чтобы рабы их наказывали. Вот так-то. Поэтому большинство рабов знают, как при необходимости исполнять доминирующую роль. И вообще, свободы там намного больше, чем кажется на первый взгляд. Глаза у Лизы потемнели, лицо осунулось, и она говорила почти скороговоркой, а потом заплакала, когда я сказал:
— Да, черт возьми! Именно это я и делаю в Клубе — воплощаю свои фантазии, но какое это имеет отношение к шлюхам из «Прелестного дитя»? Они-то не разыгрывали свои фантазии. Это совсем другое.
— Нет, но это их жизнь. Они продолжали мечтать и надеяться, и в фильме показана вся их жизнь день за днем. Фотограф из фильма увидел в них воплощение свободы, вот почему и хотел быть с ними.
— Глупость какая-то! Все, чего хотела героиня Сьюзан Сарандон, — выйти замуж, чтобы выбраться из борделя, а Прелестное дитя была просто ребенком…
— Не смей называть меня глупой! Какого черта! Почему мужчина, когда спорит с женщиной, всегда называет ее глупой!
— Я вовсе не говорил, что ты глупая, я сказал, что это глупость.
Тут передо мной неожиданно возник бармен, который заявил, что хотя, конечно, бар и круглосуточный и ему совсем не хочется просить нас уйти, но между четырьмя и пятью они всегда делают уборку, и предложил нам отправиться в бар «У Майкла», за углом.
Люди, которые входили внутрь, похоже, только-только проснулись. В отличие от нас они не куролесили всю ночь. Но кто встает в шесть утра, когда еще совсем темно, чтобы опрокинуть рюмашку в баре «У Майкла»? Там были две высоченные ночные бабочки в париках, со слоем штукатурки на лице. Они разговаривали с одним из тех молодых людей, которые так много пьют и курят, что выглядят на сто лет. Голова этого парня походила на череп, а глаза налиты кровью. Жаль, что у меня под рукой не было фотоаппарата. Если мы все же поедем в Венецию, надо не забыть фотоаппарат!
Здесь все друг друга знали, но ничего не имели против нашего присутствия.
— Что ты имела в виду, говоря, что не пишешь сценарий? — спросил я. — Ты когда-нибудь скажешь мне, что мы делаем? У вас в Клубе что, принято вот так срываться с места, а потом возвращаться? Если у тебя есть раб, ты что, можешь вывезти этого раба, а потом вернуть обратно? Какие у вас там правила? А вдруг я возьму и соскочу, то есть уйду? У меня ведь все личные вещи с собой…
— Ты хочешь это сделать? — спросила она, поежившись.
Сейчас, с растрепанными волосами и широко открытыми глазами, она чем-то напоминала итальянку. По мере того как она пьянела, речь ее становилась все более сбивчивой.
— Нет, не хочу.
— А тогда зачем так сказал?
Мы снова вышли на улицу. Дождь прекратился, хотя я уже и забыл, когда он начался. Мы были в кафе «Дю-Монд» на берегу реки, залитой белым светом, через улицу от площади Джексона, а по рю Декатер уже вовсю громыхали грузовики, обеспечивающие доставку продуктов.
Кофе с молоком был просто бесподобен: горячий, сладкий, именно такой, какой надо. Я поглощал один за другим пончики в сахарной пудре и рассказывал Лизе о фотоаппаратах, о том, как фотографировать лица и заставлять людей сотрудничать.
— Знаешь. Я мог бы остаться здесь навеки, — произнес я. — Тут, конечно, довольно убого, но зато все настоящее. А вот Калифорния какая-то фальшивая. Ты когда-нибудь считала ее настоящей?
— Нет, — ответила она.
Мне захотелось еще виски или хотя бы пару банок пива. Я встал и, обойдя стол, сел рядом с ней, затем обнял ее, поцеловал, сгреб в охапку и поднял со стула, а потом мы уже стояли на углу улицы, гадая, где находится наш отель.
Когда мы наконец туда добрались, то услышали, что звонит телефон, причем не просто звонит, а прямо-таки надрывается. Ее это жутко разозлило.
— Ты что, обзвонил все чертовы отели Нового Орлеана, чтобы найти меня?! — крикнула она в трубку. — И ты смеешь звонить мне в шесть часов этого чертова утра! — Она сердито расхаживала босиком по комнате с телефонным аппаратом в руке. — Ну и что ты мне сделаешь? Арестуешь?! — воскликнула она, швырнув трубку и в ярости порвав все сообщения о звонках, приколотые к входной двери.
— Это они? Так ведь? — спросил я или, может, подумал, что спросил.
Она сердито терла виски и, казалось, вот-вот расплачется.
— Ну и что им надо? — поинтересовался я.
Она прислонилась к моему плечу, и я тихо-тихо пропел «Крошка, я не могу дать тебе ничего, кроме любви», и мы как будто долго-долго танцевали, стоя на месте.
Уже совсем рассвело, и я произнес речь.
В саду было влажно, и утром он казался даже более пышным и благоухающим, чем ночью; все окна в бывшем домике для прислуги были распахнуты настежь, и она сидела в тонкой хлопковой сорочке на высокой кровати под балдахином. И везде пахло цветами. Нет, в Калифорнии цветы не пахнут так, как в Луизиане: одуряющий аромат розового олеандра, жасмина и шиповника. Я называл ее «Прелестное дитя» и говорил ей, что люблю ее, выдавая длинные замысловатые пассажи на тему любви и объясняя ей, что со мной никогда ничего подобного не происходило, что она выяснила всю мою подноготную еще в Клубе и теперь знает мои тайные желания, которые не знает ни одна женщина, ни одна знакомая мне женщина. А еще, что я люблю ее. Люблю ее.
Люблю такой, какая она есть. Хрупкая, темноволосая, темноглазая, целеустремленная особа, страстно верящая в то, что делает. И в отличие от остальных женщин она вовсе не тайна для меня, я знаю, кем она была, знаю о ней все, даже то чего она мне не рассказывала, знаю, что где-то очень глубоко в ее душе есть крепко-накрепко запертое место, куда еще никто так и не смог добраться, но я обязательно доберусь. И это нормально, что она считает «Прелестное дитя» хорошим фильмом, так как она как бы экстраполирует на него собственный вызов обществу и свою непорочность.
Она выглядела ужасно расстроенной. Но для меня она уже была как бы за стеклом. Я был слишком пьян, и меня понесло.
Потом она раздевала меня, и мы лежали на кровати рядом, а телефон все звонил и звонил, и тогда я, чуть не свалившись на пол, перегнулся и выдернул чертов шнур из розетки. Мы снова ласкали друг друга, и я говорил, что это нормально, если она сделает мне больно, по-настоящему больно, я даже хочу этого, даже жду этого. Как здорово любить кого-то вот так. И я сказал: «Я надрался и утром скорее всего, уже ничего не буду помнить».

23. 
Эллиот. Шпионские игры 

Но я помнил. Помнил каждое слово.
Я отправился завтракать в десять часов, так и не сумев заставить ее встать. В отеле завтрак не подавали, а я просто-таки умирал с голоду.
Она поцеловала меня. Я сообщил, что кофейник рядом с кроватью, что я собираюсь в «Двор двух сестер», и когда она наконец проснется, то может ко мне присоединиться, или я, позавтракав, вернусь сюда.
Я тут же отправится к газетному киоску за журналами, а потом — в фотомагазин, чтобы купить «Кэнон АЕ1», простой, надежный и не слишком дорогой, так что его не жалко будет отдать какому-нибудь мальчишке перед отъездом на остров. В Клуб не разрешено привозить фотоаппараты, даже в личном багаже, а иначе я только их и взял бы.
К тому времени, когда я дошел до ресторана на Ройал-стрит, я уже отщелкал целую пленку. Я пребывал в состоянии божественного, психоделического опьянения. Никакой головной боли, просто ощущение легкости бытия, счастья и того, что жизнь прекрасна.
И мне снова захотелось надраться, но я не стал, так как не желал растрачивать понапрасну бесценные мгновения. Сегодня мы с ней обязательно сделаем что-нибудь необыкновенное, если, конечно, к тому времени, когда я вернусь, она не начнет паковать чемоданы.
Я предупредил официанта о возможном приходе Лизы и велел проводить ее к моему столику. Затем жадно съел два яйца «бенедикт», умял две порции ветчины и выпил три бутылки пива «Миллер», тем самым полностью избавившись от похмелья, а затем, расположившись поудобнее, поставил перед собой кофейник горячего кофе и начал пролистывать свежие номера журналов «Эсквайр», «Плейбой», «Вэнити фэр», «Тайм» и «Ньюсуик».
В мире творился все тот же бардак, поскольку со времени моего отъезда еще и недели не прошло.
Итак, вышли два новых фильма, которые я, к сожалению, еще не успел посмотреть. «Тайм» в статье о писателях-геях в Сан-Франциско поместил три моих фотографии. Хорошо. В Сальвадоре все еще орудуют эскадроны смерти, и, конечно, война в Никарагуа, морпехи в Бейруте и так далее и тому подобное.
Отложив журналы в сторону, я принялся за кофе. В открытом саду при ресторане было как-то удивительно спокойно, и я попытался трезво обдумать события прошлой ночи. Но не смог. Я был совершенно иррационально влюблен, доволен жизнью, и меня не покидало ощущение безграничного счастья. Я вдруг понял, что просто обязан поднять трубку, набрать номер отца в Сономе и сказать ему: «Пап, ни за что не догадаешься: я нашел девушку своей мечты». И в жизни не догадаешься где.  Вот смеху-то было бы!
Но я уже начал потихоньку возвращаться на грешную землю.
Что она сама думает обо всем этом? А что, если, приехав обратно в Клуб, она просто нажмет на кнопку, вызовет Дэниела и скажет: «Забирай его. Я с ним закончила. Отдай какому-нибудь другому инструктору» или «Я пришлю за ним через пару недель». И конечно, она именно так сделает, если захочет, а может быть, она уже сто раз проделывала такое, когда вывозила рабов из Клуба.
Может быть, я для нее словно библиотечная книга: прочел — и сдал обратно.
Нет, об этом даже думать не стоит. Она ни за что так не поступит! Да и зачем об этом думать, когда мы здесь и она вся моя. И следуя ее же словам: зачем думать о Венеции, когда ты в Новом Орлеане? Но мне приходилось об этом думать, и более того, я вспомнил, как попросит ее сделать мне больно, снова почувствовав возбуждение и радость бытия.
Мне тут же захотелось поскорее вернуться к ней. Но что-то тревожило меня, не давало покоя. Это был тот телефонный звонок и то, как она сказала «Ну и что ты мне сделаешь? Арестуешь?!» Я был уверен, что она именно так и сказала. И что все это значит? Я пытался уговорить себя, будто она слегка напилась и вышла из себя. Но все же что бы это могло значить?
Имелась и другая вероятность, грандиозная вероятность того, что, забрав меня из Клуба, она грубо нарушила правила, а теперь они искали нас.
Но это слишком уж притянуто за уши, слишком красиво, слишком уж романтично. Так как если она действительно это сделала, ну… Нет, невозможно. Это просто абсурдно. Она ведь леди-босс. «Это тяжелая работа, вот так приезжать и уезжать… Я пойму, если ты еще не готов для этого».  И с чего бы тогда она — эксперт в области секса — так разозлилась?!
Нет, конечно, в ней, как и в любом ученом, жил поэт, но в первую очередь она все же была ученым и хорошо знала, что делает. Она просто забыла отметиться… Это наверняка насчет ее административных обязанностей. И поэтому ей позвонили в шесть часов утра?! 
Такой ход мыслей ужасно меня расстроил. Я налил себе еще кофе и, дав официанту пять долларов, попросил его принести пачку «Парламента 100». Мне хотелось закурить еще прошлой ночью, когда мы шли, обнявшись, по Гарден-Дистрикту, и никакого Клуба, а только мы вдвоем.
Я сидел и ждал, когда официант принесет сигареты, и тут вдруг меня что-то насторожило. Там, где кончался сад, у выхода на Бурбон-стрит, я увидел кого-то, кого я точно знал, и этот кто-то наблюдал за мной. Он смотрел прямо на меня и лаже не подумал отвернуться, когда я поймал его взгляд. Я тут же сообразил, что на нем белые кожаные штаны и белые кожаные сапоги. Одет точь-в-точь как хэндлер из Клуба. На самом деле он и не мог быть никем иным. Более того, я узнал этого парня. Хорошо запомнил его. Это был тот самый привлекательный молодой блондин с морским загаром, что приветствовал меня в Сан-Франциско и сказал: «До свидания, Эллиот» на борту яхты.
Но сейчас, в отличие от тех двух раз, он почему-то не улыбался, а просто стоял, прислонившись к стене, и, не мигая, смотрел на меня, причем в этом его спокойствии и неподвижности было нечто зловещее, так же как и в самом факте его присутствия в данном конкретном месте.
У меня по спине пробежал холодок, а потом я вдруг почувствовал, что во мне закипает гнев. Эллиот, держи себя в руках! Здесь ведь существуют два варианта. Так ведь? Может, это просто обычное наблюдение, необходимое, когда раба вывозят за пределы Клуба. Или она все же грубо нарушила правила. И они пришли за нами?! 
От злости у меня сузились глаза, и я весь напрягся. Какого черта вы собираетесь делать ?!  Арестуете меня? Раздавив в пепельнице сигарету, я медленно встал и направился к блондину с яхты. Ему это явно не понравилось. Он отошел подальше, приняв безразличный вид, а потом, резко развернувшись, пошел прочь.
Когда я высунул нос на улицу, его уже и след простыл. Постояв пару минут, я заглянул в мужской туалет рядом с входом, но и там его не оказалось.
Тут в ресторан вошла Лиза. Официант проводил ее к моему столику, и она, слегка обеспокоенная, осталась стоять, явно поджидая меня.
Лиза так прелестно выглядела, что я тут же забыл обо всем на свете. На ней было белое платье из тонкого хлопка с воротником-хомутом, отделанным рюшами, и с длинными, широкими сверху и схваченными у запястья рукавами. Наряд этот дополняла белая соломенная шляпа, которую она держала за ленты. Когда Лиза меня увидела, лицо ее сразу просветлело, и она вдруг стала похожа на юную девушку.
Она подошла ко мне, обвила мою шею руками, словно ей было плевать на окружающих, и поцеловала меня.
Волосы ее, слегка влажные после мытья, пахли духами. В этом белом платье она казалась такой свежей и невинной… И я вдруг понял, что не слишком-то хорошо скрываю свои чувства. Она обняла меня и повела к столу.
— Ну, что нового в мире? — поинтересовалась Лиза, отодвинув в сторону журналы и удивленно уставившись на фотоаппарат.
— Да, знаю, знаю, что не смогу взять это с собой, — сказал я. — Отдам какому-нибудь прохожему или хорошенькой студенточке в аэропорту.
Мило улыбнувшись в ответ, Лиза подозвала официанта и заказала грейпфрут и кофе.
— Что случилось? — неожиданно спросила она. — У тебя расстроенный вид.
— Да ничего, просто тот парень, которого ты послала следить за мной. Хэндлер. Застал меня врасплох. Я почему-то всегда считал, что они должны быть менее приметными и более спокойными, — ответил я, бросив на нее испытующий взгляд.
— Какой парень?! — воскликнула она, слегка склонив голову набок. Глаза у нее сузились, точь-в-точь как у меня пять минут назад. — Если это шутка, то неудачная. О чем ты говоришь?
— Один из тех хэндлеров из Клуба. Только что был здесь. Но сразу же слинял, когда я встал, чтобы спросить, что ему надо. А потом пришла ты.
— Откуда ты знаешь, что это был хэндлер? — прошептала Лиза. Лицо ее слегка покраснело, и я понял, что она разозлилась.
— Белый кожаный прикид. Типа рабочая одежда. А кроме того, я его узнал.
— Ты уверен?
— Лиза, он был в униформе хэндлера, — ответил я. — И скажи, пожалуйста, какой дурак будет выступать в белых кожаных штанах и сапогах, если у него нет блестящей ковбойской рубахи в тон? Я заметил его еще на яхте, когда плыл в Клуб. Нет, здесь двух мнений быть не может: это один и тот же парень.
Официант поставил перед ней две половинки грейпфрута на серебряной тарелке со льдом. Она посмотрела на грейпфрут, а потом снова подняла на меня глаза.
— Он был там, следил за мной. И хотел, чтобы я знал об этом. Но очевидно…
— Сволочи поганые… — выдохнула Лиза, а потом, поднявшись, подозвала официанта: — Где у вас тут телефон?
Я последовал за ней в нишу, где стоял телефонный аппарат. Она бросила в щель пару четвертаков.
— Возвращайся за стол, — попросила Лиза. — Я буду через минуту.
Но я даже не двинулся с места.
— Ну пожалуйста, — сказала она. — Я вернусь через минуту.
Я попятился к нашему залитому солнцем столику, не сводя с нее глаз.
Она с кем-то беседовала, прикрывая рукой микрофон. Я слышал ее резкий, пронзительный голос — и все. Наконец она положила трубку и быстрым шагом направилась ко мне.
— Будь добр, заплати по счету. Мы переезжаем в другой отель, — бросила она и, не оглядываясь, направилась к выходу.
Я поймал ее за руки и привлек к себе.
— Зачем нам переезжать в другой отель?
У меня было абсолютно пусто в голове, но похмелье как рукой сняло. Я поцеловал ее в щеку, затем — в лоб, чувствуя, как она постепенно расслабляется.
— Потому что не хочу этой чертовой слежки! — воскликнула Лиза, попытавшись высвободиться.
Я понял, что она расстроена даже больше, чем казалось на первый взгляд.
— Какая разница? — мягко спросил я, а затем обнял ее и стал настойчиво подталкивать к столу. — Ну давай же! Позавтракай со мной. Я не привык бегать от людей. Ну что они нам сделают? Хочу сказать, что они могут нам сделать? Подумай хорошенько. Не хочу уезжать отсюда. Это наше место.
Она подняла на меня глаза, и мне на секунду почудилось, что все было именно так, как я и мечтал. Но это была такая непростая мечта, что я уже и сам не понимал, что к чему. Я снова поцеловал ее, заметив, что сад постепенно заполняется посетителями и мы привлекаем всеобщее внимание. Я еще подумал: может, им просто приятно смотреть на прелестную молодую женщину и мужчину, целующего ее с таким видом, словно ему плевать на весь мир, кроме нее?
Она села за столик и закрыла лицо руками. А я просто сидел и смотрел на нее, попыхивая сигаретой. Затем я все же решил проверить, не вернулся ли хэндлер или кто-то другой вместо него. Но никого не заметил.
— И что, это в порядке вещей? Такие вылазки. Они что, ходят за нами и следят, чтобы я не сорвался? — спросил я, уже заранее зная ответ.
Такие вот фортели — туда и обратно — не позволяют новым рабам. Такое можно позволить только тем, кто в Клубе уже давно, кто знает правила и уж точно ничего не выкинет. Она немножко поторопилась со мной. Вот и все дела.
Но было что-то странное в выражении ее лица, во взгляде ее потемневших глаз.
— Нет, не в порядке вещей, — ответила она так тихо, что я с трудом ее расслышал.
— Тогда почему они это делают?
— Потому. То, что я сделала, тоже не в порядке вещей.
По правде говоря, еще никто и никогда такого не вытворял.
Я даже онемел от неожиданности, переваривая услышанное. Сердце колотилось как сумасшедшее. Я нервно затянулся сигаретой.
— Хмм…
— Еще никто и никогда не забирал раба из Клуба, — повторила она.
Я даже не нашелся что сказать.
Лиза замерла, обхватив себя руками, словно сильно замерзла. Она не смотрела на меня, она вообще ни на кого не смотрела.
— Не думаю, что кому-нибудь еще удалось бы такое провернуть, — наконец произнесла она. — Если, конечно, тебя это интересует. — Ее голос звучал бесстрастно, губы изогнулись в горькой усмешке. — Полагаю, что я единственная, кто мог провернуть такое. — Она посмотрела на меня из-под полуопущенных век. — Вызвать самолет, погрузить туда твой багаж, взять тебя на борт.
Я в ярости раздавил окурок в пепельнице, но промолчал.
— Они узнали, что ты уехал, только в три утра. Ты ведь был закреплен за мной. А я исчезла. И никто не мог тебя найти. Я улетела на самолете с каким-то мужчиной. Кто был тем мужчиной? Я посылала за твоим багажом. Им понадобилось всего несколько часов, чтобы понять, что к чему. Затем они начали обзванивать все отели Нового Орлеана. И нашли нас около шести утра. Ты, может, и не помнишь, что кто-то звонил.
— Помню, — отозвался я, тем самым как бы говоря, что помню все, как и свои слова о том, что люблю ее.
Я поднял на нее глаза. Она действительно была на грани срыва. На первый взгляд, она даже не дрожала, но я знал: внутри ее всю трясет. Она уставилась на еду, будто на что-то страшное. Но точно так же она смотрела и на стол, и на обвивавший крыльцо дикий виноград.
— Почему ты это сделала? — спросил я.
Она не ответила, а просто сидела и смотрела куда-то мимо меня. Видно было, что она вся напряжена. Неожиданно в глазах ее заблестели слезы, и она тихо проронила:
— Потому что хотела этого.
Нижняя губа у нее предательски задрожала, она скомкала салфетку и прижала к носу.
— Просто потому что хотела этого, — выдавила она сквозь слезы.
Мне будто дали под дых. Ужасно было видеть ее в таком состоянии. Все произошло чертовски неожиданно: вот она сидит с напряженным лицом — и вот уже слезы градом струятся у нее по щекам, губы дрожат, щека дергается.
— Пошли! Давай вернемся в отель, где мы сможем побыть наедине, — предложил я, махнув официанту, чтобы тот принес счет.
— Нет-нет. Подожди минутку, — попросила она.
Лиза вытерла слезы, высморкалась и положила салфетку на колени.
Я терпеливо ждал. Я знал, что мне надо дотронуться до нее, обнять ее, и нее же я не мог этого сделать из-за того, что кругом было слишком много народу. Я чувствовал себя полным идиотом.
— Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — начала она.
— А я не хочу. Мне плевать, — ответил я.
Что, конечно, было неправдой. Я просто не мог видеть ее слез. Она неожиданно растеклась, хотя сидела тихо-тихо, как мышка, не издавая ни звука. Видно было, что она ужасно страдает.
Теперь я хотел только одного: немедленно прижать ее к себе. Вероятно, все, кто наблюдал за нами, задавали себе вопрос: почему этот подонок заставляет такую женщину плакать?
Она снова высморкалась и на секунду замерла. Похоже, ей действительно было нелегко. Потом она собралась с духом и произнесла:
— В том, что касается тебя, здесь все нормально. Они знают, что я тебя провела. Заставила доверить, что у нас это обычная практика. Именно так я им и сказала. В последнем телефонном разговоре я еще раз удостоверилась, что они все правильно поняли. Но они чертовски настойчивы. Думаю, что сейчас они названивают в отель. Но самое главное — это то, что они знают, что я тебя увезла, что ты моя жертва, что идея была моей и только моей. Я тебя выкрала.
Тут уж я не мог сдержать улыбки.
— Ну и что они от тебя хотят? — спросил я. — Какие могут быть последствия?
— Ну, естественно, они хотят, чтобы я привезла тебя обратно. Я поступила против правил. Я нарушила условия твоего контракта.
Слезы снова градом потекли у нее по щекам, но она тихо глотала их, отвернувшись от меня, чтобы я не заметил.
— Если хочешь знать, я совершила ужасную вещь.
Она посмотрела мне в глаза, а потом снова отвернулась, словно испугавшись, что я начну ее обвинять. Но у меня и в мыслях ничего подобного не было. Как она могла такое подумать!
— Они хотят, чтобы я приступила к работе, — продолжила она. — Возникла масса неотложных проблем. Позапрошлой ночью мы выдворили малолетнюю потаскушку, и, похоже, здесь не было вины приславшего ее инструктора. Она поменялась местами со своей старшей сестрой, а та, оказывается, замужем за каким-то парнем из телекомпании Си-би-эс. Они передернули все факты, и вот теперь Си-би-эс давит на нас с целью получить интервью. Но мы в жизни никому не давали официальных интервью. А тут еще я выкинула такое! И все, конечно, писают кипятком. — Лиза замолчала. словно спохватившись, что зря все это мне говорит, посмотрела прямо мне в глаза, а потом отвернулась. — Ума не приложу, что на меня нашло, — прошептала она, — Увезти тебя вот так…
Я перегнулся через стол, взял руки Лизы в свои и, не обращая внимания на ее сопротивление, поцеловал каждый палец.
— Зачем ты это сделала? — спросил я. — Почему ты этого так захотела?
Не знаю. — покачала она головой и снова заплакала.
— Лиза, ты знаешь! — воскликнул я. — Скажи мне. Зачем ты так поступила? Что все это значит?
— Не знаю, — всхлипнула она. — Не знаю! — Похоже, ее совсем развезло.
Тогда я положил на стол пару двадцаток и увел ее из ресторана.

24. 
Эллиот. Реальное и символическое 

Когда мы вернулись, то увидели кучу новых сообщений, прикрепленных к входной двери.
Теперь Лиза была абсолютно спокойна и даже не попросила меня выйти из комнаты во время телефонного разговора. И все же вид у нее был глубоко несчастный, что делало ее еще более привлекательной, а я, видя ее грустное лицо, чувствовал себя отвратительно.
Похоже, Лиза меня действительно полностью освободила.
Через пару минут я понял, что она разговаривает с Ричардом, инструктором кандидатов, и наотрез отказывается сообщать ему точное время нашего возвращения.
— Нет, пока самолет не посылай, — по крайней мере дважды повторила она.
Из ее ответов я уяснил следующее: она настаивала на том, что ничего страшного не происходит, что я с ней и что со мной все в порядке. Она сказала Ричарду, что перезвонит попозже вечером и тогда сообщит, когда вернется.
— Да, обязательно. Я непременно буду здесь, — твердила она. Ты знаешь, что я делаю. Я только прошу об одном: дать мне немного времени.
Тут она снова заплакала, о чем он, возможно, не догадывался. Она тихо глотала слезы, а голос ее звучал твердо и холодно.
Потом они заговорили о той самой малолетней потаскушке и об интервью Си-би-эс, и тут я решил, что мне лучше выйти. Что я и сделал. По дороге я услышал, как она говорит: «Нет, на это у меня сейчас нет ответов. Ты просишь меня создать виртуальную социальную философию, сделать публичное заявление. Это требует времени, и здесь необходимо подумать».
Я тем временем сделал несколько снимков нашего садика и маленького домика, где мы жили. Когда она вышла во двор, я перестал снимать и с места в карьер заявил:
— Давай хорошенько прошвырнемся по Французскому кварталу. Я хочу сказать, походим, по музеям, посмотрим старые дома, потратим в магазинах шальные деньги.
Лиза явно не ожидала такого предложения. Поначалу у нее был немного отчужденный вид, но потом она слегка оттаяла. Она стояла, нервно потирая руки, и смотрела на меня так, словно не совсем понимала, о чем я толкую.
— А потом, — не унимался я, — мы прокатимся на пароходике. Конечно, тоска зеленая, но, черт возьми, это же Миссисипи! А на борту сможем пропустить по стаканчику. И вообще, у меня грандиозные планы на вечер.
— Какие?
— Танцы. Обычные старомодные. У тебя тут пара роскошных платьев. Я еще в жизни не ходил с женщинами на танцы. Мы пойдем в «Ривер куин лаундж» на верхнем этаже «Марриотта» и будем танцевать до упаду, пока оркестр не устанет. Будем танцевать, танцевать, танцевать…
Она посмотрела на меня, как на чокнутого:
— Ты что, серьезно?
— Конечно серьезно. Поцелуй меня.
— Звучит заманчиво, — сказала она.
Тогда улыбнись, — произнес я. — Я хочу тебя сфотографировать.
Она так удивилась, что не стала возражать. А просто встала в дверях, упершись рукой о косяк, и улыбнулась. В белом платье, со шляпой, висящей на локте, выглядела она просто грандиозно.

Сперва мы зашли в музей, разместившийся в Кабилдо, а затем осмотрели открытые для публики отреставрированные старинные дома Джеймса Галлиера, Хермана Граймы, Наследство Мадам Джон, по пути заглядывая во все антикварные магазинчики и художественные галереи.
Я обнимал ее за талию, она расслабилась и словно лучилась от счастья, а лицо ее снова стало гладким, как у молодой девушки. Она была чудо как хороша в этом своем белом платье — не хватало только ленты в волосах.
И тут мне пришло в голову, что если я не смогу любить ее вечно, если это закончится нелепой и глупой катастрофой, то в одном я могу быть точно уверен: никогда в жизни больше не взгляну на женщину в белом платье.
К часу дня, когда мы перекусывали в устричном баре, мы уже опять легко и непринужденно говорили обо всем на свете, совсем как вчера вечером. Будто не было никаких телефонных звонков и никаких хэндлеров.
Она подробно рассказала мне о том, как задумывался и создавался Клуб. С самого начала у них было двое инвесторов, и к концу первого года проект окупился с лихвой. А теперь они даже не в состоянии удовлетворить все заявки на членство и могут позволить себе выбирать. Рассказала она и о трех клубах, во всем подражающих им: в Голландии, где все происходит только в закрытом помещении, в Америке, в Калифорнии, и, наконец, в Дании, в Копенгагене.
Она постоянно получает выгодные предложения перейти в другое место с более высоким окладом и сейчас, с учетом дивидендов, имеет полмиллиона в год, причем из них не тратит ни цента, если только во время отпуска. Так что деньги для нее не проблема.
Я же поведал ей о своих спортивных увлечениях, о том, как чуть было не разбился в Техасе на сверхлегком самолете, а еще о том, как в течение двух зим спускался на лыжах с самых опасных трасс.
Я ненавидел это в себе, всегда ненавидел и испытывал отвращение ко всем, кого встречал во время подобных эскапад, так как чувствовал, что играю чужую роль. А потому мне было гораздо приятнее снимать людей, ныряющих со скал в Мексике, чем нырять самому. Думаю, именно потому я и заинтересовался фотографией. Это стало для меня своеобразным выходом.
Но была и обратная сторона медали. Я брался за все военные репортажи для «Тайм-Лайф». Работал фрилансером для двух калифорнийских газет. Книга о Бейруте отняла у меня девять месяцев жизни, причем ничего страшного в Бейруте со мной не случилось, но я смотрел в лицо смерти и в Никарагуа, и в Сальвадоре. В Сальвадоре я, можно сказать, был на волосок от смерти. И тот случай в Сальвадоре заставил меня притормозить и задуматься.
Но больше всего меня удивило то, что она была в курсе всего, происходившего в мире. Она, конечно, не знала подробностей, но имела, например, представление о религиозных противоречиях в Бейруте. Я хочу сказать, в отличие от большинства людей, она умела читать между строк ежедневных газет.
Было уже два часа дня, и нам следовало поторопиться, чтобы попасть на речной круиз. День выдался на редкость удачный: по небу быстро плыли редкие облака — такие я видел только в Луизиане — и ярко светило солнце. Кроме того, пароход был полупустым.
Мы стояли на верхней палубе, облокотившись о поручни, и смотрели на проплывающий мимо город, но постепенно пейзаж стал более индустриальным и довольно однообразным, а потому мы просто уселись на скамейку, подставив лицо легкому ветерку, и с удовольствием пропустили по стаканчику.
Стыдно признаться, но я обожаю подобные поездки на старом пароходе, какими бы скучными они на первый взгляд ни казались. Мне нравилось плыть по Миссисипи: ни одна река в мире, за исключением разве что Нила, не вызывает в моей душе такого глубокого чувства.
Она тоже была в Египте. Два года назад, во время рождественских каникул. Поняв, что не выдержит еще одно Рождество в кругу семьи, она две недели провела в Луксоре. А потому прекрасно поняла, что я имел в виду, сравнивая Миссисипи с Нилом, так как каждый раз, оказываясь на берегу реки, она думала: «Я на Ниле». Причем любая река, будь то Арно, Темза или Тибр, рождала у Лизы ощущение, будто она прикасается к истории.
— Ты должен мне рассказать о том случае в Сальвадоре, когда тебя чуть не убили. И что ты имел в виду, говоря: «Это заставило меня задуматься», — вдруг резко сменила тему Лиза.
На ее лице снова появилось уже знакомое мне напряженное и в то же время невинное выражение, совсем как тогда, прошлой ночью, когда мы делились самым сокровенным. Когда Лиза начинала о чем-то говорить, она резко менялась и совсем не вписывалась в мое представление о роковой женщине. Наверное, у меня весьма извращенное представление о женщинах. Я лишь хочу сказать, что Лиза, оставаясь привлекательной, утрачивала свою сексуальность. И я понял, что, наоборот, нахожу это чрезвычайно сексуальным.
— О таком обычно не пишут в газетах, — заметил я. — Ничего особенного не произошло. Действительно ничего.
Но правда состояла в том, что я не хотел описывать тот случай, восстанавливать в памяти минуты страшного напряжения, не хотел оживлять прошлое.
— Я был в Сальвадоре еще с одним репортером, и мы задержались после комендантского часа. Нас остановили и чуть было не убили. И мы знали, что чудом избежали смерти.
Я вдруг вспомнил это отвратительное чувство безнадежности, не оставлявшее меня даже через шесть недель после того, как я выбрался из Сальвадора, ощущение бессмысленности бытия и терзавшее меня отчаяние.
— Не понимаю, о чем только мы тогда думали. Вероятно, вообразили себе, что сидим в кафе на Телеграф-авеню в Беркли и говорим о марксизме, правительстве и вообще обо всем этом дерьме, о котором обычно толкуют либералы в Беркли. Я просто хочу сказать, что мы потеряли бдительность, поскольку никто не мог причинить нам зла в чужой стране, и вообще — это была не наша война. Ну вот, мы возвращались в отель, и в темноте нас вдруг остановили двое парней, точно не знаю даже, кто такие: национальная гвардия или головорезы из эскадронов смерти, — но точно знаю, что тот парень, сальвадорец, с которым мы проговорили всю ночь, испугался до мокрых штанов. Мы, конечно, предъявили наши удостоверения личности и все такое, но поняли, что никто не собирается нас отпускать. Я хочу сказать, что тот парнишка с винтовкой М-шестнадцать просто стоял и смотрел на нас. И, черт, было ясно как день, что он думает о том, чтобы нас пристрелить.
Нет, у меня не было ни малейшего желания вспоминать тот жуткий момент, вспоминать запах смерти, ощущение полной беспомощности, когда не знаешь, что делать: идти, говорить, стоять смирно — и когда даже изменение мимики может стать фатальным. А потом ярость, холодная ярость как следствие собственной беспомощности.
— Ну, словом, — продолжил я, достав очередную сигарету, — он сцепился со своим напарником, но, правда, продолжал держать нас на мушке. А потом что-то изменилось. Вроде как за ними приехал грузовик. Тогда они оба посмотрели на нас, а мы стояли столбом, точно замороженные. — Я зажег сигарету и горько улыбнулся. — Все это продолжалось не более двух секунд, и мы догадывались, о чем они думают: пристрелить нас или не стоит. Я до сих пор не знаю, почему они нас тогда не убили. Сальвадорца они забрали с собой. Затолкнули в грузовик, и мы не смогли им помешать. А ведь в тот вечер мы были в доме его матери. Допоздна говорили о политике. И мы ничего не сделали.
— Господи, — судорожно сглотнув, прошептала она. — Они что, убили его?
— Да, убили. Но мы узнали об этом уже в Калифорнии.
Лиза что-то тихо пробормотала. Может, молилась, а может, посылала проклятия.
— Вот такие дела, — произнес я. — И знаешь, мы ведь даже не стали спорить с ними.
Именно поэтому я и не хотел говорить об этом, нет, не хотел, совершенно не хотел.
— Но ты же не думаешь, что вы должны были начать с ними спорить… — сказала она.
— Не знаю, что мы должны были, а что нет, — покачал я головой. — Конечно, если бы у нас была М-шестнадцать, все могло обернуться по-другому. — Я затянулся, выпустив кольцо сизого дыма, сигарета показалась мне безвкусной. — И тогда мы, на хрен, тут же сделали ноги из Сальвадора.
— И после этого ты начал задумываться, — кивнула она.
— Ну, первую неделю или типа того я просто рассказывал всем нашу историю. Я снова и снова прокручивал ее в уме, размышляя над тем, а что, если бы тот парень пустил в ход свою М-шестнадцать и мы стали бы еще одной парочкой мертвых американских репортеров. Крошечная заметка в «Нью-Йорк таймс» — и все. У меня было ощущение, будто все это происходит снова и снова, словно какая-то долбаная пленка прокручивается в голове. Я не мог избавиться от наваждения.
— Понятно, — отозвалась она.
— И мне стало ясно одно: я слишком увлекся опасными вещами, ездил по всем горячим точкам, словно это была всего-навсего прогулка по Диснейленду, сам выбивал себе туда командировки и абсолютно не понимал, что делал. Я использовал этих людей. Использовал их войны. Использовал все, что происходило.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Солнышко, да мне ведь было наплевать на них. Пустая болтовня. Болтовня либерала из Беркли. А внутри был цирк с тремя аренами…
— Неужели тебе было наплевать на них… на тех людей? Я имею в виду «Бейрут. Двадцать четыре часа».
— О нет, конечно, не наплевать. Я волновался за них. Они рвали мне душу на части. Я хочу сказать, что не просто тупо снимал все происходящее, словно это ничего не значило для меня. Ужас ситуации в том и состоит, что фотографии все абстрагируют, снимают накал, остроту. Фотоаппарат не способен охватить общую картину. Для этого нужна видеокамера. Но если копнуть поглубже, мне, в сущности, было плевать. Я не собирался вмешиваться в ход событий. Я точно катался на американских горках. Осиливал крутой спуск. И, честно говоря, в глубине души был рад тому, что существуют войны. Только так я мог на собственной шкуре испытать, что такое насилие и страдания. И это правда!
Она долго смотрела на меня, потом медленно кивнула.
— Да, ты понимаешь, — сказал я. — Это все равно что стоять у грузовика в Лагуна-Сека и думать: если произойдет автокатастрофа, то я увижу все собственными глазами.
— Да, я понимаю, — отозвалась она.
— Но даже этого мне было мало, — продолжил я. — Я чуть было не ввязался в ту войну. И не потому что она меня особо волновала или я считал, что могу изменить наш мир. Нет, для меня все это было вроде официальной лицензии… лицензии делать запретные вещи.
— Целовать людей…
— Да, может быть, Именно это крутилось у меня в голове. Война как спорт. На самом деле не важно, что за причина, важно одно: те, по другую сторону, не должны быть хорошими парнями в нашем, либеральном понимании. Но даже и это, в конце концов, не имело значения. Воевать за Израиль, воевать в Сальвадоре. Какая, на хрен, разница! — пожал я плечами. — Нужен только повод, любой повод!
Она снова кивнула, словно обдумывая сказанное.
— Представь, что ты парень примерно моего возраста и кто-то тычет тебе прямо в лицо дулом М-шестнадцать, чтобы ты знал, что такое смерть и что пора уматывать домой. И я думаю, что, по правде говоря, ты достаточно упертый индивид, который может стать опасным.
Она молчала, пытаясь переварить сказанное.
— Ну, здесь надо хорошенько пораскинуть мозгами, — продолжал я. — Зачем я ищу реальную смерть, реальную войну, реальные страдания и голод. И переживаю жестокую реальность как виртуальную. Словно смотрю страшный фильм.
— Но работа репортера, репортажи…
— Да брось ты, — отмахнулся я. — Я ведь начинающий. Вон их еще сколько, репортеров этих.
— И какие же выводы ты для себя сделал?
— Что я деструктивная личность. Что я вроде как конченный человек, — ответил я и, отхлебнув из стакана, добавил: — Нет, что я чертов дурак. Вот какие выводы я сделал.
— А как насчет людей, которые там воюют? Я не имею в виду солдат или миссионерок. Я говорю о людях, искренне верящих в эту войну? Они что, тоже чертовы дураки? — очень вежливо, по настойчиво спросила она.
— Не знаю. На самом дело для моей истории это не имеет особого значения. Правда в том, что моя смерть ничего для них не меняла. Это было бы сугубо личным делом. Платой за спорт.
Она медленно кивнула, задумчиво поглядев куда-то мимо меня: на противоположный болотистый берег реки, на скользящие по небу облака.
— …Это было до того, как ты написал «Бейрут. Двадцать четыре часа»?
— Да. И я не стал писать «Двадцать четыре часа в Сальвадоре»,
Когда она снова повернулась ко мне, лицо ее было чрезвычайно серьезным, я еще никогда не видел ее такой: неуверенной и очень сосредоточенной.
— Но после всего, что тебе довелось повидать: реальные страдания, реальное насилие, — если все это для тебя, конечно, имело хоть какое-то значение, — как ты мог участвовать в представлениях в Доме Мартина? — спросила она и после некоторого колебания продолжила: — Как мог выдержать ритуалы Клуба? Как мог так разительно измениться?
— Ты что, серьезно? — удивился я и, глотнув виски, добавил: — И это ты  спрашиваешь меня об этом?!
Мой вопрос откровенно ее смутил.
— Ты видел людей, которых мучили по-настоящему, — сказала она, аккуратно выбирая слова. — Людей, которые, как ты сам говорил, были реально ввергнуты в бездну насилия. Как после всего этого можно оправдать то, что делаем мы? Ведь это должно казаться тебе сплошным непотребством и плевком в сторону людей, которые действительно страдают и погибают. Взять хотя бы того сальвадорца…
— Похоже, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты меня удивляешь! — Я снова глотнул виски, обдумывая, как бы лучше ответить. — Ты что, думаешь, люди на нашей планете, которые участвуют в реальных войнах, лучше нас?
— Не понимаю, о чем ты!
— Ты что, думаешь, люди, которые реально применяют насилие — в целях самообороны или как выход своей агрессии, — лучше нас, которые идут тем же путем, но чисто символически?
— Нет, но, боже мой, я просто хочу сказать, что есть те, для кого страдания неизбежны, те, кого закрутило в вихре войны.
— Да, знаю. Они уничтожены, сметены с лица земли. И это было так же неизбежно, как и тогда, когда они сражались мечами и копьями. Как и тогда, когда вместо мечей были дубины и камни. Так почему, если испокон веков существовало все это первобытное, уродливое и ужасное, ты считаешь то, что мы делаем в Клубе, отвратительным?
Она прекрасно меня поняла, но не собиралась сдаваться.
— Думаю, мы просто идем другим путем, — продолжил я. — Я был там, и смею тебя уверить, это всего-навсего другой путь. Нет ничего отвратительного в том, что двое людей в спальне пытаются найти выход своей сексуальной агрессии в садомазохистских играх. Отвратительны как раз те, кто реально насилует, реально убивает, реально сжигает целые деревни, взрывает автобусы с невинными людьми, реально и абсолютно безжалостно уничтожает все вокруг.
Я прямо-таки физически ощущал, как напряженно работает ее мысль. Темные волосы Лизы разметались по плечам, еще больше подчеркивая белизну платья, и я вспомнил свою давешнюю шутку насчет монастыря, так как теперь мне на ум пришло сравнение с монашеской накидкой.
— Ты прекрасно понимаешь разницу между реальным и виртуальным, — заявил я. — Ты знаешь, все, что мы делаем в Клубе, — просто игра. И потребность в таких играх заложена у нас в голове. Это комплекс химических и органических составляющих, не поддающихся компетентному анализу.
Она кивнула, но ничего не сказала.
— Ну, насколько мне известно, в этом кроются и причины всех войн. Если снять шелуху политического определения — «кто кому что сделал первым» — любого крупного или мелкого кризиса, в сухом остатке мы будем иметь все ту же тайну, все ту же острую потребность, все те же сложные взаимосвязи, что лежат в основе сексуальной агрессии. И это точно так же связано с сексуальным влечением — доминированием и/или подчинением, — как и ритуалы, которым мы следуем в Клубе. Насколько мне известно, в основе всего лежит сексуальная агрессия.
И снова она ничего не ответила, но я чувствовал, как напряженно она слушает.
— Нет, в Клубе нет ничего отвратительного, особенно на фоне того, что мне довелось увидеть. И кому, как не тебе, это не знать! — произнес я.
Лиза бросила взгляд на коричневую воду за бортом, а потом посмотрела мне прямо в глаза.
— Да, именно так я и считаю, — ответила она. — И все же странно, что человек, побывавший в Бейруте или Сальвадоре, разделяет мою точку зрения.
— Может, кому-то, кто пострадал от войн, кому-то, кто надолго увяз в них, и не нужны наши ритуалы. Но у них — другая жизнь, такая, что и в страшном сне не приснится. Хотя это вовсе не значит, что все, случившееся с ними, — вещи более высокого порядка. Если после всего они становятся святыми — что ж, замечательно! Но как часто ужасы войны делают людей святыми? Не думаю, что хоть кто-нибудь на нашей грешной земле хоть на секунду верит, что война облагораживает.
— А Клуб облагораживает?
— Не знаю. По крайней мере, он стоит потраченных денег.
Она сердито сверкнула глазами, но ничем не выдала своих чувств.
— Ты приехал туда, чтобы выплеснуть все это, но чисто символически, — произнесла она.
— Конечно. Исследовать, выплеснуть наружу, но так, чтобы самому остаться целым и невредимым или чтобы кто-то еще остался целым и невредимым. Ты знаешь. Должна знать. А иначе как бы ты могла создать этот райский уголок?
— Я уже говорила. Я верила в то, что делала. Но я ведь никогда не жила по-другому, — сказала она. — Моя жизнь — рукотворные каникулы. Но иногда мне кажется, что я готова пойти на все, лишь бы продемонстрировать явное неповиновение, бросить вызов общественному мнению.
— А прошлой ночью ты говорила совсем другое. Ты хоть сама-то помнишь? Нет ничего отвратительного в том, что делают наедине двое совершеннолетних. Что для тебя это всегда невинно. Ведь если мы выплеснем агрессию в стенах спальни, но так, чтобы реально никто не пострадал, чтобы никто не испугался и все было по обоюдному согласию, то тогда, может быть, именно мы и спасем в конце концов мир.
— Спасти мир! Зачем так высокопарно?! — воскликнула она.
— Ну, если не мир, то хотя бы наши собственные души. Сейчас нет никакого иного способа спасти мир, кроме создания площадок, где можно чисто символически дать выход нашим потребностям и инстинктам, которые были вполне реальны в далеком прошлом. Секс будет всегда, так же как и связанная с ним потребность в разрушении. Если бы на каждом углу был свой Клуб, если бы удалось создать безопасные места, где люди могли бы воплощать в жизнь свои фантазии, пусть даже примитивные и для кого-то отталкивающие, кто знает, каким стал бы наш мир? Может, тогда реальные жестокость и насилие показались бы вульгарными и отвратительными.
— Да, сначала идея была именно такой, — нахмурилась она.
Лиза выглядела такой потерянной и такой взволнованной, что мне захотелось ее поцеловать.
— И идея эта до сих пор живет, — продолжил я ее мысль. — Говорят, в основе садомазохизма лежат переживания и борьба за доминирование с целью подчинения, которую мы вели в раннем детстве и теперь хотим воспроизвести. Не думаю, что все так однозначно. Никогда так не думал. В садомазохистских фантазиях, когда я еще не мог воплотить их в жизнь, меня всегда притягивала одна вещь. Это атрибутика, которую в детстве никто из нас даже в глаза не видел. Знаешь, дыбы и плети, сбруи и цепи. Перчатки и корсеты. В детстве тебя когда-нибудь пугали дыбой? А наручниками? Лично меня ни разу даже пальцем не тронули. Нет, эти вещи пришли к нам не из детства, они — из нашего исторического прошлого. Из нашего генетического прошлого. Кровавая родословная насилия уходит в глубь веков. Еще в восемнадцатом столетии все эти соблазнительные и пугающие символы жестокости были вполне обычным делом.
Она кивнула, словно стараясь что-то припомнить, и машинально поправила платье.
— Знаешь, когда я впервые надела черный кожаный корсет…
— Да…
— Я как будто попала в то время, когда все женщины носили подобные вещи. Знаешь, каждый день…
— Конечно. Тогда так было принято. Вся атрибутика пришла к нам из прошлого. И можно ли сейчас считать, что она вошла в обиход? Да, в наших эротических фантазиях. В эротических романах. В борделях. Но, нанимаясь садомазо, мы имеем дело с чем-то более изменчивым, неуловимым, чем наши детские баталии. Мы выплескиваем наружу наши самые примитивные желания, чтобы через насилие обрести близость. Выплескиваем наружу наше глубоко запрятанное стремление причинять боль или страдать от причиненной тебе боли… Стремление обладать другими..
— Да, обладать…
— Если мы сможем перенести все эти дыбы, хлысты и сбрую только в сценарий садомазо и если мы сможем ограничить изнасилование во всех его формах рамками того же сценария, тогда, быть может, мы спасем мир.
Она долго-долго молча смотрела мне в глаза, а потом тихонько кивнула, словно ничего из того, что я сказал, ничуть не удивило и не шокировало ее.
— Возможно, у мужчин все по-другому, — произнес я. — Попробуй позвонить как-нибудь вечером в полицию Сан Франциско и поинтересоваться, кто замешан во всех этих убийствах и нападениях. И тебе ответят: мужчины с переизбытком тестостерона. Клуб — это новая волна. Детка, за ним будущее. Ты должна гордиться им. Они не могут лишить нас нашей сексуальности. Это ясно как день.
Она только одобрительно хмыкнула в ответ. Я замолчал и, откинувшись на сиденье, стал наблюдать за бегущими в небе облаками. Я всем телом ощущал вибрацию парохода, однообразный стук мотора и даже течение реки, но крайней мере, мне так казалось. Ветер понемногу усиливался.
Лиза выглядела слегка встревоженной, но в то же время очень привлекательной. Подол ее платья задрался, обнажив колени и безупречные икры. Я чувствовал, как она возбуждена, и желал только одного: чтобы она открылась мне и рассказала, что на самом деле обо всем этом думает.
— Ты просто сногсшибательна, — произнес я. — Я люблю тебя. Как и говорил прошлой ночью.
Она не ответила, а только задумчиво посмотрела на небо, словно ее мысли витали где-то там.
— Ну… так что?
— А ведь ты, похоже, прекрасно знал, что тебе нужно от Клуба. Он был для тебя своего рода терапией, — наконец нарушила молчание Лиза.
— Терапией, черт побери?! — отозвался я. — Да, я человек из плоти и крови, причем всегда прислушивался к зову плоти больше, чем любой другой. — Я коснулся пальцами ее щеки. — У меня с детства было такое чувство, что во мне преобладает физическое начало.
— То же самое я могу сказать и о себе, — грустно улыбнулась она.
— Ух, как жарко! — заметил я, причем говорил в прямом, а не в переносном смысле.
— Да, — согласилась она. — Так жарко, что я могла бы взорваться, если бы не дала выхода своим чувствам. Мое тело детало меня преступницей даже тогда, когда я была еще совсем маленькой.
— Вот именно. Но почему мы должны считать себя преступниками? — Слегка привстав, я убрал волосы у нее с лица и коснулся губами ее щеки. — С кажем так, после того приключения в Сальвадоре я зациклился на символическом насилии. Терапия? Кто знает! Я подсел на триллеры и телешоу, которые раньше и смотреть бы не стал. Я зациклился на собственных жестоких фантазиях и, услышав, наверное, в сотый раз, как кто-то говорит о Доме Мартина, сделал то, чего сам от себя не ожидал. Я попросил: «Расскажите мне об этом месте. Где оно? А можно получить номер телефона?»
— Впервые услышав о Доме Мартина, ты, должно быть, не поверил, что все это может быть в реальной жизни, что кто-то действительно занимается воплощением своих фантазий.
— Вот именно. И на самом деле терапия здесь ни при чем. Во время одной из наших первых бесед Мартин заявил, что даже не пытается анализировать садомазохистские желания других. Ему абсолютно наплевать, почему кто-то мечтает о хлыстах и цепях, а кто-то нет. «Мы будем работать с тобой, принимая тебя таким, какой ты есть». Думаю, именно тогда я и начал очищаться от всего наносного. Проникать все глубже и глубже в свое подсознание, постепенно переживая самые страшные моменты жизни. И я понял: это так же ужасно, как и все, что я делал до того. Ужасно и одновременно чертовски сладостно. Я получил грандиозный жизненный опыт.
— Своего рода одиссея, — заметила она, обняв меня за шею горячими руками.
— Да, типа того, — согласился я. — А услышав о Клубе, я даже не поверил, что у кого-то хватило ума воплотить идею садомазо в таком масштабе. Я был потрясен. Прямо-таки повернулся на Клубе и понял, что непременно должен попасть туда, — произнес я, а потом, закрыв глаза, притянул ее к себе, поцеловал и шепотом добавил: — Ты должна гордиться этим!
— Чем?
— Клубом, куколка! Ты просто обязана найти в себе достаточно смелости, чтобы гордиться им.
Лиза казалась чуть отстраненной, чуть потерянной, но после поцелуя уже не такой напряженной.
— Нет, сейчас не могу даже думать об этом. Не могу сформулировать, — ответила она.
— Хорошо. Но ты должна этим гордиться, — повторю я, поцеловав ее еще крепче.
— Давай закроем эту тему — прошептала она и, придвинувшись поближе, обняла меня.
От нас исходил такой жар, что мы могли обжечь любого, кто рискнул бы приблизиться.
— Нам еще долго плыть на этой лоханке? — прошептал я ей на ухо.
— Не знаю, — ответила она, не открывая глаз и поцеловала меня в щеку.
— Хочу остаться с тобой наедине, — заявил я. — Хочу обратно в отель и чтобы мы были совершенно одни.
— Поцелуй меня еще раз, — попросила она.
— Да, мэм.

25. 
Эллиот. The Lady in My Life» 

По дороге в отель мы заехали купить кое- каких деликатесов: икры, копченых устриц, крекеров и яблок. А еще корицы, масла, французского йогурта, бутылку «Дом Периньон» (лучшее, что у них было, пятьдесят долларов) и набор винных бокалов.
Когда мы наконец вошли в номер, я заказал ведерко со льдом, включил кондиционер и опустил жалюзи, оставив в них просветы.
Смеркалось. На Новый Орлеан опустились сладкие, пронзительные сумерки. В саду на фоне кроваво-красного неба пылали олеандры. В воздухе, томном и бархатистом, разлилась жара — на побережье такой не бывает. В углах комнаты притаились серые тени.
Лиза скомкала записки о телефонных звонках и зашвырнула их подальше. Она сидела на кровати, поджав голые ноги, туфли валялись в углу. В руках она держала хрустальный флакон с духами. И духи — на сей раз не «Шанель», а «Шаландр» — она втирала в шею, икру, запястья, даже между пальцами ног.
Маленький мулат принес лед, а вместе с ним и новое сообщение.
— Будь добр, выброси и это, пожалуйста, — попросила Лиза, даже не посмотрев на записку.
Я открыл шампанское и разлил по бокалам. Потом я опустился на кровать рядом с ней и стал расстегивать крохотные пуговички на спине ее платья. Поставив бутылку на стол, я протянул ей бокал, снова вдохнув волшебный аромат духов, наполненный свежим солнечным запахом ее волос и кожи. Губы у нее были влажными от шампанского.
— Ты не скучаешь по Клубу? — спросила она.
— Нет, — ответил я.
— Ну, знаешь, все эти ремни и хлопалки. Скучаешь по ним?
— Нет, — сказал я, еще раз поцеловав ее. — Если, конечно, у тебя нет страстного желания вытрясти из меня всю душу. В этом случае, как истинный джентльмен, полностью отдаю себя на твою милость. Но у меня есть кое-что на уме, то, что я всегда хотел сделать.
— Так сделай это! — воскликнула она.
Лиза выскользнула из платья. Ее загорелая кожа казалась еще темнее на фоне белого покрывала, а розовые соски походили на две спелые ягоды. Я провел рукой между ее ног. погладив мягкие волосы на лобке, а затем встал и вышел из комнаты, проскользнув в темную кухню.
Вернулся я с маслом и молотой корицей в руках. Я быстро разделся и подошел к кровати. Она лежала на боку, опершись на локоть, и я залюбовался ее пышной грудью, плоским животом, шелковистым треугольником между ног.
— Что ты задумал? — спросила она, слегка зардевшись и кинув застенчивый взгляд на мои руки.
— То, что давным-давно собирался сделать, — заявил я, устраиваясь рядом с ней.
Я нежно сжал ее голову и поцеловал, затем протянул правую руку и взял немного масла. Масло уже успело растаять, и я легко втер его в розовые соски и нежную кожу грудей. Ее дыхание участилось, и я ощутил исходящее от нее тепло. Я поднес к губам коробочку с корицей и вдохнул этот чудный восточный аромат: запретный запах, запах афродизиака, возбуждающий не менее сильно, чем запах мужчины или женщины. Корицей я натер ее соски. Затем, придавив своей тяжестью и уперевшись затвердевшим членом в ее бедро, я лег на нее сверху и стал облизывать ее груди, покусывая соски.
Я почувствовал, как напряглось подо мной ее тело, как стало горячим ее влагалище. Она стонала, извивалась, стараясь высвободить руки, а потом сжала ладонями мою голову. Она явно чувствовала невероятное возбуждение, но в то же время была немного напряжена и испугана.
— Нет, это уже чересчур, — простонала она. — Чересчур.
Тогда я слегка приподнялся и убрал волосы с ее лица.
Мною вдруг овладело животное чувство: я хотел немедленно войти в нее. Я вспомнил, что она говорила насчет повязки на глазах: вроде того, что с ней чувствуешь, себя раскованнее. И тогда я нашарил рукой ее сорочку и, свернув жгутом, завязал ей глаза. Потом положил ей подушку под голову.
Она издала глубокий вздох, похожий на всхлип, губы ее припухли и увлажнились, а горячее тело раскрылось мне навстречу. Она обвила мою шею руками и прижалась ко мне бедрами.
Потом она что-то прошептала, почти промурлыкала. И когда я снова стал лизать и покусывать ее соски, застонала, прижавшись ко мне еще сильнее.
Я был вне себя от восторга и так возбужден, что мне пришлось даже слегка отстраниться, чтобы не кончить, прямо сейчас. Она хрипло стонала и кричала. Так обычно кричат люди, когда им больно. Мне показалось, будто у нее внутри лопнула какая-то струна.
Я снова сунул пальцы в масло и, раздвинув ей ноги, стал намазывать волосы на лобке, половые губы, влагалище. А потом стал втирать в ее клитор корицу, и она окончательно сдалась, перестав сопротивляться.
— Да-да!.. Продолжай!.. Да-да! — шептал а она неразборчиво.
Я уже дошел до наивысшей точки и понял, что долго не выдержу. И тогда и уткнулся лицом в ее тело, вдыхая ее запах — запах чистого тела, масла и корицы. А потом начал ласкать языком ее клитор, сомкнув губы кольцом, будто хотел высосать ее всю.
Она, словно привязанная, бессильно распласталась на кровати, не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Она оказалась полностью в моей власти. Она извивалась, работая бедрами, но не сопротивлялась. Она была моей. Я слизывал масло, смешанное с корицей, чувствуя на языке вкус этого афродизиака и горьковатые, обжигающие соки ее тела. Она стонала и всхлипывала. А потом сказала, что она уже на грани.
Тогда я снова лег сверху и вошел в нее. Мой член был таким горячим и твердым, что я был не в силах больше сдерживаться. Я извергнулся прямо в ее жаркое влагалище. Она кончила одновременно со мной, пройдя несколько пиков оргазма. Лицо ее стало пунцовым, белоснежная повязка на глазах мягко светилась в темноте, ее опухшие, покрасневшие губы шептали то ли проклятия, то ли молитвы.
— Лиза, позови меня по имени, — попросил я.
— Эллиот, — произнесла она.
А потом повторила еще и еще. Ее влагалище крепко сомкнулось вокруг моего члена, дрожащие губы шептали мое имя.

Потом я встал, чтобы принять душ. Я включил горячую воду на полную мощность, и пар тут же заполнил маленькую ванную, отделанную белой кафельной плиткой. Я хорошенько намылился, стараясь стряхнуть с себя сонливость после соития.
Я немного удивился, заметив ее силуэт за стеклянной шторкой, но потом с радостью отодвинул шторку. Лиза скользнула ко мне под душ. Вид у нее тоже был сонный, спутанные волосы падали на лицо. И тогда я, взяв губку, стал осторожно мыть ее тело. Я намылил ей плечи и грудь, чтобы смыть масло и корицу. И она начала потихоньку просыпаться, оживать, снова загораясь желанием.
Она поцеловала по очереди каждый мой сосок, нежно погладила, а потом обвилась вокруг меня. Мы стояли под струей горячей воды, и я целовал ее в шею, щекотал намыленной губкой влагалище, поглаживал его ласкающими движениями.
— Ну, давай же! — прошептал я. — Кончи прямо мне в руки. Я хочу видеть, как ты кончаешь.
Я сам от себя такого не ожидал, поскольку считал, что для того, чтобы кончать три-четыре раза в день, надо быть на пике формы. Я чувствовал себя абсолютно счастливым рядом с ней — мокрой, скользкой от мыла и трепещущей. Лиза приподнялась на цыпочках, и ее влагалище раскрылось. Потом я почувствовал, как ее руки нежно гладят меня по спине, опускаясь все ниже и ниже, раздвигая задний проход.
Господи, какое это сладостное чувство! Как приятно, когда тебя открывают сзади и имеют вот так. Она засунула мне в задний проход два пальца и стала продвигаться все глубже и глубже — совсем как тогда в Клубе, когда она использовала резиновый фаллос, — пока не нашла простату и не надавила на нее. Выронив губку, я стремительно вошел в нее. Она содрогнулась, потом еще и еще и наконец кончила. Она тяжело дышала, ловя воздух полуоткрытым ртом. Я прижимал ее своим телом к белой кафельной плитке, а она продолжала массировать мне простату. Она кончала снова и снова, и так, казалось, до бесконечности. Ее лицо и грудь пылали, мокрые волосы падали на плечи, точно струи воды.
— Я ведь не шутил, когда говорил, что люблю тебя, — прошептал я, но ответа не получил.
Мы просто стояли, подставив разгоряченные тела под струю горячей воды, а потом она поцеловала меня и положила голову мне на плечо. Ну что ж, для начала неплохо. Я могу и подождать.

Когда мы наконец попали в «Ривер куин лаундж», там было уже полно посетителей, и даже среди всей этой толпы ее нельзя было не заметить. В маленьком черном платье от Ив Сен-Лорана, в босоножках на высоком каблуке, с волосами, уложенными в художественном беспорядке, она была самой восхитительной женщиной в зале. Бриллиантовое колье подчеркивало стройные линии шеи, придавая Лизе еще более экзотический и соблазнительный вид. Полагаю, я в своем черном смокинге тоже неплохо смотрелся. Хотя вовсе не это приковало к нам взгляды посетителей ресторана. Они, наверное, решили, что мы молодожены. Мы начали обниматься, не дожидаясь, когда принесут напитки, а потом, тесно прижавшись друг к другу, заскользили по танцполу, при этом мы разительно отличались от жен и мужей, одетых в жуткий полиэстер.
Ресторан был залит мягким, приглушенным светом, за огромными стеклянными окнами сияющий огнями Нью-Орлеан лежал как на ладони, оркестр исполнял латиноамериканские мелодии — чувственные и ритмичные.
Шампанское кружило нам головы, и я, заслав в оркестр пару сотен баксов, уговорил их играть во время перерыва. Мы отплясывали румбу, ча-ча-ча и все такое, чего я раньше не стал бы танцевать даже под страхом смертной казни. Ее бедра обтянутые черным шелком, извивались, грудь призывно вздымалась, а ноги на высоченных шпильках выделывали замысловатые па.
Нам было ужасно весело и удивительно хорошо. Исполнив ча-ча-ча мы, задыхаясь от смеха, вернулись к своему столику. Мы жадно поглощали липкие и отвратительные коктейли, предназначенные специально для туристов. Что-то такое с ананасом, бумажными зонтиками, разноцветными соломинками, солью, сахаром, вишенками и со смешными названиями типа «Восход солнца», «Вуду» или «Сазарак». И просили еще и еще. Но лучше всего было, когда оркестр заиграл босанову. Певец вполне недурно подражал Жилберту, ее убаюкивающей, томной манере исполнения, и мы плыли, обволакиваемые звуками музыки, прерываясь лишь для того, чтобы пригубить очередной напиток.
К одиннадцати вечера нам захотелось чего-то погромче. Захотелось более острых ощущений.
Я на руках внес ее в лифт, а она хихикала, как девчонка.
Пройдя немного по рю Декатер, мы обнаружили новый диско-бар, я даже и не знал, что в Новом Орлеане есть такие дискотеки: с толпой народу и мигающими цветными огнями. На танцполе было не протолкнуться от молодежи, музыка просто оглушала, с гигантского видеоэкрана Майкл Джексон пронзительно пел «Wanna Be Startin' Something». И мы с ходу окунулись в это людское море, дергаясь и извиваясь, толкая друг друга локтями, а потом обнялись с вновь вспыхнувшим жаром.
В этом месте публика была одета совсем по-другому, и мы, естественно, привлекли всеобщее внимание. Но нам было плевать, потому что мы от души веселились.
Не успели мы заказать напитки, как в зале зазвучала песня «Electric Avenue» в исполнении Эдди Гранта, и мы снова пошли танцевать. Мы танцевали, как нам нравилось, не обращая внимания на других. Гранта сменила группа «Полис» с их «Every Breath You Таке» и «King of Pain», а затем экран потемнел и на нем появилась группа «The Doors» со своей «L. A Woman».
И это был не танец, а какое-то сумасшествие. Мы дергались, словно в конвульсиях, кружились по залу, а под конец я оторвал Лизу от пола и швырнул ее через себя, почувствовав на своем лице влажные пряди ее волос.
Я уже тысячу лет ничего подобного не вытворял. Наверное, со времени учебы в университете, когда я ходил на рок-концерты в Сан-Франциско. Мы все пили и пили, а цветные лампочки то зажигались, то гасли, и комната кружилась перед глазами в этом море огней; так бывает, когда здорово напьешься. Нам ничего не оставалось, как танцевать до упаду, скользить по танцполу под Давида Боуи, и Джоан Джетт, и Стиви Смита, и «Manhattan Transfer», и снова под «The Lady in Му Life» Майкла Джексона, медленно, щека к щеке, в долгом сладком объятии. Я тихонько напевал ей эту песню на ухо. Похоже, я стал каким-то высшим существом, получив на этой земле все, что хотел. Наши тела так тесно сплелись, что казались одним телом, одним пылающим телом, спутником, запущенным в космос и летящим собственной звездной тропой.

В час ночи мы, все так же не разжимая объятий, выкатились на улицу и побрели куда глаза глядят. Фары проезжающих машин выхватывали из темноты узкие, мощенные камнем улочки, газовые фонари, старинные испанские галереи и зеленые ставни.
Мы ужасно устали и вымотались до предела, и когда подошли к одному из этих забавных фонарных столбов, стилизованных под старинные газовые фонари (я их просто обожаю!), я обнял ее и поцеловал, словно моряк, подцепивший девчонку на берегу. Жаркие, мокрые, сладкие поцелуи с обжиманиями и поглаживанием выступающих из-под черного шелка сосков.
— Не хочу обратно в отель! — воскликнула она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Давай заскочим куда-нибудь еще! Я больше не могу идти. Слишком набралась. А что, если пойти в «Монтелеоне»?
— А почему ты не хочешь в отель? — удивился я.
Лиза должна была позвонить в Клуб, но я точно знал, что она этого не сделала. Она весь вечер была рядом со мной, разве что пару раз отлучалась в дамскую комнату.
— Не хочу слушать, как надрывается телефон, — объяснила она. — Я готова идти куда угодно: в «Монтелеоне», в гостиничный номер, ну сам знаешь, как будто мы только что познакомились. Ну пожалуйста! Пожалуйста, Эллиот!
— Хорошо, любимая, — согласился я.
Мы развернулись и отправились в «Монтелеоне».
Нам дали номер на пятнадцатом этаже — жемчужно-серый бархат, огромный ковер, маленькая двуспальная кровать, — таких слегка обшарпанных, старомодных номеров в Америке, наверное, не меньше миллиона.
Я выключил свет, открыл шторы и бросил взгляд на плоские крыши Французского квартала. Мы хлебнули виски из бутылки, купленной по дороге, а потом улеглись прямо в одежде на кровать.
— И все же я хотел бы узнать одну вещь, — шепнул я ей на ухо, слегка пощекотав ей мочку пальцем.
Она лежала рядом, вся такая обмякшая, теплая и очень сладкая.
— Что? — сонно поинтересовалась она.
— Если ты меня любишь, если привезла меня сюда именно потому, что действительно любишь, если сходишь по мне с ума, как я по тебе, а не просто решила поразвлечься таким странным образом, если у тебя не нервный срыв или типа того, так почему же, в конце-то концов, ты не хочешь мне об этом сказать?
Она не ответила. Она лежала тихо-тихо, словно уже успела уснуть, густые ресницы легкой тенью легли ей на щеки, а маленькое черное платье от Ив Сен-Лорана почему-то напомнило мне ночную сорочку. Лиза глубоко и ровно дышала. Она спала, закинув на меня правую руку, крепко вцепившись в мою рубашку, будто даже во сне не хотела меня отпускать.
— Черт бы тебя побрал, Лиза! — рассердился я.
— Да-а-а… — сонно прошептала она.
Но, похоже, она была уже далеко от меня.

26. 
Эллиот. Любовь под сенью дубов 

Вряд ли, кроме нас, нашлись бы еще люди, способные отправиться осматривать плантации в вечерних туалетах. Хотя какого черта! Мы были единственными посетителями аптеки-закусочной, кто завтракал у стойки с бутербродами в вечерних туалетах.
Частный лимузин отвез нас на север, к знаменитым плантациям: Дестрахан-мэнор, «Сан-Франциско» и «Дубовая Аллея».
Мы сидели, тесно прижавшись, на обитом серым бархатом сиденье и обменивались воспоминаниями о детских годах, о первых разочарованиях и мечтах. Было необычайно приятно мчаться со скоростью шестьдесят миль в час по луизианским низменностям.
Дамба скрывала от наших глаз Миссисипи, и все, что мы видели, — небо в изумрудном кружеве листвы.
Бесшумно работающий кондиционер приятно холодил кожу, и мы скользили по плодородным субтропическим землям, как по туннелю времени.
В ящике со льдом имелся приличный запас ликеров а еще холодное пиво и икра, которую мы ели с крекерами. В лимузине был даже маленький цветной телевизор, и мы с удовольствием смотрели мыльные оперы и игровые шоу.
А потом, растянувшись на широком мягком сиденье, мы занимались любовью: набрасывались друг на друга, как голодные, без всяких там повязок на глазах и прочих глупостей.
Но именно в «Дубовой Аллее», когда мы оказались на территории одной из прекраснейших луизианских плантаций, я наконец понял, чего хочу. А может, у меня просто было достаточно времени на размышления.
На этой плантации на самом деле есть дорога, которую окаймляют вековые дубы. Она ведет к парадному входу великолепного дома с высокими круглыми колоннами, которому нет равных в округе. Сам дом утопает в зелени. Густая листва создает причудливую игру света и тени, а высокая трава напоминает роскошный ковер. Неподалеку пасутся черные племенные бычки, которые смотрят на посетителей, точно молчаливые призраки экзотического прошлого. Царящее кругом безмолвие наводит на мысль о том, что вы попали в заколдованное место, напоминающее об удивительной истории Нового Орлеана.
Мы осматривали дом в абсолютном молчании. Я ушел в себя и был не в состоянии разговаривать, так как понял: я больше не должен откладывать решение относительно того, что задумал.
Я был влюблен в нее. И сказал об этом ей — и себе самому — по крайней мере три раза. Она была для меня идеальной женщиной: чувственной и одновременно серьезной, умной, прямолинейной и честной до ненормальности, — может быть, именно поэтому она и молчала сейчас. Ну и в довершение всего она была красива, убийственно красива.
И что бы она ни делала: говорила ли о своем отце или о любимых фильмах, либо молчала, либо танцевала или смеялась, либо смотрела в окно, — она была первой женщиной, с которой мне всегда было так же интересно, как и с мужчиной.
И если бы Мартин сейчас был здесь, с нами, то наверняка сказал бы: «Эллиот, а что я тебе говорил?! Именно ее ты искал всю свою жизнь».
Очень может быть, Мартин. Очень может быть. Но кто мог знать об этом заранее?!
Хорошо. Все это просто великолепно. И она так неожиданно вытащила меня из Клуба, весьма решительно и при этом очень романтично, именно так, как я и мечтал в первую ночь. Но ведь совершенно очевидно, что у нее могли быть три причины так поступить. Это я и попытался сказать ей в отеле «Монтелеоне», когда она притворилась, что спит. Может, она все же полюбила меня. Может, у нее был нервный срыв. Может, она решила таким образом развлечься. Я просто хочу сказать, что если Клуб целых шесть лет был для нее родным домом, то она реально могла воплощать в жизнь все свои фантазии. Или нет?
Как бы там ни было, она явно не собиралась ничего объяснять.
Когда я сказал, что люблю ее, она показалась мне такой ранимой и близкой. Но почему-то ничего мне не ответила. Осталась безучастной. Она или не хотела, или не могла говорить о том. что творилось у нее в душе. Хорошо. Так что же мне делать? Забавно, но, даже когда я упрямо молчал, размышляя о нашем будущем, я сгорал от любви и был одержим безумием всего происходящего, словно осыпал ее поцелуями. Так что же мне делать?
И когда мы, оставив позади «Дубовую Аллею», уже ехали вдоль берега реки, мне в голову неожиданно пришла парадоксальная мысль. Ситуация была именно такой, о которой мечтают все мужчины: поразвлечься без каких бы то ни было обязательств. Любовная интрижка без связующих нитей. И тут она выступала в роли мужчины, а я, наоборот, — в роли женщины, жаждущей большей определенности.
Я ни секунды не сомневался, что если попытаюсь на нее надавить, если возьму за руку и скажу: «Послушай, мы должны объясниться. Мы не сможем двигаться дальше, если ты не объяснишь мне, что, черт возьми, между нами происходит», — то наверняка все разрушу. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Ведь ее ответ может меня не устроить, и от такого удара мне уже не оправиться. Хорошо. Это того не стоит. По крайней мере, пока она со мной. Пока она прижимается ко мне на заднем сиденье, пока я могу целовать ее, могу любить ее, могу говорить с ней о чем угодно.
А про себя думать о том, как круто она изменила всю мою жизнь.
Итак, я принял решение: я не буду предъявлять никаких претензий, а буду просто любить ее. Совсем как тогда, когда я надрался и сказал, что она может сделать мне больно и это нормально. Типа того.
Однако сейчас я был слишком взволнован, слишком много самых разных мыслей крутилось у меня в голове, а потому не мог трезво оценить происходящее.
Мой мозг лихорадочно работал. Надо позвонить риелтору относительно того дома в Гарден-Дистрикт. Надо позвонить отцу, чтобы удостовериться, что тот еще жив и не убил мою мать. Надо купить новый фотоаппарат.
Но к чему все это?
Я ведь даже не спросил у нее, почему мы не возвращаемся в отель, от кого мы прячемся и что реально с нами может сделать Клуб.
Но когда она велела водителю везти нас в дельту реки, в Сент-Мартинсвилл, я понял, что мы спасаемся бегством.

Мы заехали в придорожный магазин уцененных товаров и купили косметику, зубные щетки и самую дешевую одежду во всех Соединенных Штатах.
В мотеле в Сент-Мартинсвилле мы переоделись в шорты цвета хаки и белые футболки, а затем рука об руку, совсем как парочка влюбленных, нырнули в болотистые, зеленые глубины бескрайнего национального паркака «Эванджелина».
Это было волшебное место, где трехсотлетние и четырехсотлетние дубы тянули к земле свои гигантские руки, — еще одно чудо света. Трава нежной и бархатистая, фарфоровая небо проблескивает сквозь, густую листву, а косматый мох покрывает землю толстым ковром. И мир здесь кажется, как и в «Дубовой Аллее», изумрудно-зеленым и безмолвным.
Когда мы занимались любовью, нам не нужно было ни масла, ни корицы. И как тогда, на заднем сиденье лимузина, были только мы двое, но теперь мы любили друг друга в оклеенном дешевыми обоими номере мотеля. Мы залезли в крошечную ванну, прихватив собой холодного пива, а влажный воздух от дребезжащего кондиционера раздувал занавески. И мы полетели высоко-высоко — прямо к Луне и звездам.
А потом, ближе к вечеру, все повторилось, только еще медленнее, еще сладостнее и в то же время более неистово. В этой убогой комнате с будто игрушечной мебелью мы целовались, вздыхали и говорили друг другу нежные слова, а свет за окном, прикрытым старыми желтыми жалюзи за занавесками с оборочками, становился все более тусклым.
Я поведал ей о том, на женщине какого типа хотел бы жениться. Я собирался взять в жены экзотическую иностранку, вроде той, с которой жил в Сайгоне, достаточно примитивную, готовую мне ноги мыть и воду пить, не задающую лишних вопросов, — словом, вроде цветочницы Гёте или таитянок Гогена, — но осознал всю абсурдность этой идеи.
Она никак не отреагировала на мой рассказ. Я же про себя в очередной раз отметил, как она восхитительна в этих шортах, футболке и сандалиях, которые мы купили в магазине уцененных товаров. От нее пахло дешевыми и сладкими духами «Шантилли», которые она приобрела там же. И мне сразу захотелось ее сфотографировать: это лицо в сумеречном свете, эти высокие скулы, эти тени под глазами, этот капризный рот.
Наконец она все же нарушила молчание:
— Я никогда не думала, что выйду замуж. Я никогда не думала, что смогу по-настоящему полюбить. Я никогда не думала… — Она испуганно замолчала.
«Черт! Не буду заводить старые песни», — сказал себе я. И вообще, я был голоден. Мне безумно хотелось каджунской еды, настоящей каджунской джамбалайи, креветок и красных бобов. А еще послушать пронзительную, гнусавую каджунскую музыку и, если повезет, найти какой-нибудь бар, где можно было бы потанцевать.
— Собираюсь купить тот дом в Гарден-Дистрикт, — произнес я.
Она тут же проснулась, будто ее дернули за веревочку, села на кровати и удивленно уставилась на меня слегка остекленевшими глазами.
— Он ведь стоит не меньше миллиона долларов!
— Ну и что? — отозвался я.
Мы вместе приняли душ, а потом натянули на себя новые распродажные шорты и футболки. И уже собрались было уходить, как тут случил ось нечто до ужаса нелепое.
В комнату пробрался огромный коричневый таракан. И когда он неторопливо пополз по синтетическому ковру, Лиза с пронзительным визгом подскочила на кровати. На самом деле это был вовсе не таракан, а водяной клоп, по крайней мере, так мне говорили. Но в Луизиане все называют их тараканами, причем местные жители при виде их тоже орут как резаные.
Но я почему-то совершенно не боюсь тараканов. Пока Лиза истерично вопила: «Эллиот, убей его! Убей его! Убей его!» — я спокойно встал, поймал таракана голой рукой и собрался выкинуть его за дверь. Я не хотел его давить, поскольку тараканы эти отвратительно верещат, если на них наступить. И вообще, по мне лучше уж ползущий таракан, чем раздавленный. Нет, давить мне их противно, а вот поймать — раз плюнуть.
Но мои манипуляции, когда я просто поймал таракана рукой, словно обычную моль, почему-то ввели Лизу в ступор: она застыла, прижав руки к губам. Она смотрела на меня, будто не веря своим глазам, а я, в свою очередь, удивленно уставился на нее.
Потом она, побелев как мел, опустила руку и сказала:
— Надо же! Чертов самурай собственной персоной! Мистер Мачо, поймавший чертова таракана голыми руками!
Я не знаю, что она чувствовала на самом деле. Возможно, была просто испугана и расстроена, а тут еще я с тараканом в руке! Даже не знаю.
Но как бы то ни было, в голосе ее звучали явно сердитые, презрительные и иронические нотки, а потому я, неожиданно для себя, может, в ответ на ее неадекватную реакцию, произнес:
— Лиза, а что, если я сейчас возьму и положу этого таракана тебе на футболку?
И тогда она окончательно слетела с катушек. Она опять завизжала как резаная и ринулась в крошечную ванную комнату, размером не больше стенного шкафа, захлопнула за собой дверь и закрыла ее на защелку. Из-за двери иа меня посыпались истерические проклятия, которые перемежались такими ужасными всхлипываниями и рыданиями, каких я в жизни не слышал.
Да, похоже, ей действительно было не до смеха. Совсем не до смеха. Она была слишком испугана. А я оказался таким нечутким.
Битый час я уговаривал ее выйти. Я все-таки бросил таракана на пол и раздавил его. Он уже мертвый, мертвый, мертвый! И больше не будет пугать шикарных маленьких девочек из Беркли, штат Калифорния, где тараканов отродясь не было. От него даже мокрого места не осталось! Он уже мертвый! Мне очень жаль, говорил я ей, я больше никогда не буду так делать, это очень грубо и даже подло. Но, успокаивая ее, уверяя ее, что это, дескать, просто отвратительно с моей стороны, я все же не мог удержаться от легкомысленных замечаний типа: «Что ты, что ты, да я никогда в жизни не положу такого большого, липкого, безобразного, корчащегося коричневого таракана со множеством ножек на твою футболку!»
Я знал, что не должен был так поступать, что это чистой воды садизм, но ситуация была такой чертовски забавной, что я не мог остановиться, а потому продолжал твердить: «Лиза, конечно, я виноват. Как ты могла подумать, что я собираюсь предложить тебе использовать твой страх тараканов в сценарии садомазо, где по роли я должен класть таракана на твою футболку! Ну, типа того, как ты велела завязать мне глаза у позорного столба в спортивной аркаде. Нет, мэм! Никогда и ни за что!»
Но под конец я уже просто умолял ее выйти.
— Лиза, давай выходи из ванной! Клянусь, я больше не буду! Я в жизни такого не делал! Это подло! Я правда больше не буду! — Я уже исчерпал все свои доводы, но она так и не открыла дверь.
— Ладно, Лиза! Это ведь Луизиана. А что ты будешь делать, если к тебе в ванную заползет такая вот тварь? — (Плачет.) — А что было бы, если бы ты пришла раньше, а меня не оказалось на месте? — (Плачет еще сильнее.) — Но я ведь здесь и обещаю тебе беспощадно бороться с ними. Ну что, договорились? А теперь тебе лучше бы со мной помириться, а то я возьму и передумаю! — (Плачет навзрыд.) — А вдруг у тебя там, в ванной, засел еще один и сейчас выползает из-под линолеума или из-под — (Очень жалобно плачет, захлебываясь от рыданий.)
— Ненавижу тебя, Эллиот! — воскликнула она. — Тебе этого не понять. Тебе не понять, что это такое. Ты даже представить не можешь, что я чувствую. Богом клянусь, ненавижу тебя! Правда, ненавижу. Правда-правда!
— Лиза, мне очень жаль! Уже семь часов. Уже совсем темно. А мы в этом дерьмовом городишке в дельте реки.
Я есть хочу. Давай выходи! Хорошо. Если ты не выйдешь, то предупреждаю тебя, Лиза, Мистер Мачо вышибет эту гребаную дверь прямо сейчас.
Она не вышла.
И тогда я, как и обещал, вышиб дверь.
На самом деле это было не слишком трудно. Петли проржавели насквозь и, когда я саданул дверь одним из деревянных стульев, просто вылетели из косяка. Я сразу же увидел Лизу. Она стояла на стульчаке и смотрела иа меня, а выбитая дверь, поцарапанная и ободранная, лежала перед ней на полу. Косяк же был разнесен в щепки.
— Посмотри, мамочка, — сказал я, протянув руки. — Никаких тараканов. Клянусь!
Я молча стоял перед Лизой, умоляюще глядя на нее. Я осторожно двинулся к ней, чтобы уговорить ее слезть и подойти ко мне, и тогда она, не выдержав, соскочила со стульчака и побежала к двери — прямо в мои объятия.
— Хочу уехать из этой вонючей дыры! — заявила она.
Я крепко прижимал ее к себе, и целовал, и сдувал упавшие пряди с лица, и опять просил прощения. А она снова горько-горько заплакала.
Эта минута примирения была такой сладкой, что я почувствовал себя предателем.
Во входную дверь уже барабанил менеджер мотеля, подстегиваемый воплями стоящей сзади жены. Мы быстренько собрались. Шофер уже ждал нас на улице. Я сунул менеджеру стодолларовую купюру, заявив с насмешливой ухмылкой:
— В следующий раз будешь знать, как сдавать номера рок-звездам!
И мы, давясь от смеха, забрались в машину.
— Проклятые хиппи! — выругался менеджер, что вызвало у нас новый приступ смеха.
В двадцати милях от города мы нашли прекрасный придорожный ресторан с работающим кондиционером и заказали себе все, что хотелось: шесть самых разных рыбных блюд и еще джамбалайю с холодным пивом. Из музыкального автомата доносилась гнусавая каджунская музыка. На радостях я наелся как свинья.

Час за часом мы продвигались на север.
Мы обнимались, мило болтая, а тем временем на нас постепенно опускалась ночь. Но нам было все равно, где мы и куда едем, наша машина плыла по дороге, словно корабль.
Когда мы снова проголодались (в основном, конечно же, я, а не она), то, отправив водителя отдохнуть на заднее сиденье, принялись за хот-доги и попкорн. Мы включили видеомагнитофон, решив посмотреть «Воин дороги» с Мелом Гибсоном. Фильм просто потрясающий, а потому я игнорировал язвительные и саркастические феминистские замечания, исходящие из уст моей прекрасной спутницы.
Приговорив шесть банок пива, я почти отключился и даже не заметил, что закончился уже второй фильм, а она заводит машину.
— Куда мы едем? — сонно спросил я, не в силах открыть глаза.
— Спи давай! — сказала она. — Будем открывать новые места.
— Новые места. — Мне понравилась эта идея.
Прохладный воздух от кондиционера приятно холодил кожу. Я уютно притулился к ней, вытянув ноги. Ночь была как мираж.

27. 
Эллиот. Не дать себе замерзнуть 

Когда я проснулся, солнце уже вовсю светило через лобовое стекло. Мы мчались со скоростью не меньше ста миль в час, водитель все так же крепко спал на заднем сиденье.
Бросив взгляд в окно, я понял, что мы выехали за пределы Луизианы. Еще один взгляд на дорогу впереди — и у меня уже не было сомнений: такое небо было только над одним городом на земле. Мы направлялись в Даллас, штат Техас, и жар, исходящий от асфальта, можно было не только почувствовать, но и увидеть.
Не глядя на меня и продолжая жать на педаль газа длинными загорелыми ногами, Лиза протянула мне серебристый термос:
— Кофе, Голубые Глазки!
Я глотнул обжигающего кофе и уставился вперед, ощущая, как на меня давят техасское небо и высокие облака, словно кто-то раздвинул кран Вселенной. Первые лучи утреннего солнца пронизывали облака, дрейфующие где-то в стратосфере, и мелькающая за окном белая земля становилась розоватой и охристо-золотой.
— И что мы здесь делаем, моя красавица? — спросил я, нагнувшись, чтобы поцеловать ее в мягкую, гладкую щеку.
Мы уже преодолели сплетение безупречных скоростных дорог Далласа и ехали мимо гигантских сооружений из стекла и стали. Везде, насколько хватало взгляда, нас окружали футуристические здания, массивные, но без излишеств, нечто в египетском стиле; в их полированных стенах отражались плывущие облака.
Лиза уверенно вела лимузин, виляя между машин, словно опытный автогонщик.
— Ты когда-нибудь слышал о «Билли Бобз Техас»? — спросила она. В Форт-Уорте. Хочу вечером сходить туда потанцевать.
— Горячая штучка, черт возьми! Ты моя девушка! — воскликнул я, глотнув еще кофе. — Но я, к сожалению, оставил в Новом Орлеане свои сапоги из змеиной кожи.
— Новые купим, — улыбнулась она.
— А как насчет того, чтобы позавтракать? — поинтересовался я, снова чмокнув ее в щеку.
— Да, Слейтер, покушать ты любишь. Только о еде и думаешь, — заметила она. — Этому мальчику надо немного овсянки, яиц, ветчины и оладьев. Все, что положено.
— Не ревнуй, Келли, усмехнулся я. — Нет, в данный момент больше всего на свете я люблю тебя.

Мы остановились в аляповатых, сплошь в серебре, апартаментах «Хайятт Ридженси» такого размера, что, засунув водителя в отдельную комнату с цветным телевизором, могли совершенно спокойно заниматься любовью в душе. А потом мы сделали набег на «Ниман Маркус», «Саковиц», а еще на шикарные, совершенно фантастические магазинчики в торговых центрах со стеклянными потолками, фонтанами, фиговыми деревьями и серебристыми эскалаторами, где все выставлено ка продажу — от бриллиантов до дешевой еды.
Я накупил кучу книг в магазине Б. Далтона, в основном те, что мечтал прочесть ей вслух, если она, конечно, позволит. А она продолжала выбирать для меня одежду самых разных оттенков: цвета лаванды, голубую, темнокрасную. Чего там только не было — водолазки, бархатные пиджаки, деловые рубашки и даже костюмы. Я уговорил ее купить забавные босоножки на высоком каблуке, собственноручно затянув все ремешки прямо в магазине, а еще заставил перемерить все попадавшиеся нам нарядные белые платья.
Потом, ближе к вечеру, мы наведались в магазин «Каттер Билл» именно за тем, что на самом деле хотели купить: за ковбойскими рубашками с перламутровыми пуговицами, затейливыми ремнями, джинсами «Ранглер» в обтяжку и ковбойскими сапогами.
Мы попали в «Билли Бобз Техас» уже затемно, и там было не протолкнуться.
Теперь мы были экипированы соответствующим образом, даже шляпы надели, так что ничем не отличались от местных жителей, по крайней мере, нам так казалось. Хотя, кто знает, на кого мы были похожи?! На двух безумно влюбленных друг в друга людей?
Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что мы находимся в городском комплексе размером с кварка, с сувенирными магазинчиками, биллиардными столами, ресторанами и барами, даже с крытой ареной для родео. Вокруг были тысячи жующих, пьющих, толкающихся на танцполе людей, и это действо происходило под оглушительные звуки живой музыки в стиле кантри.
Сперва мы старались не пропускать ни одного танца: ни быстрого, ни медленного. Мы во всем подражали танцующим, а в перерывах пили пиво прямо из бутылок. Наконец нам надоело. И тогда мы стали медленно кружиться, тесно прижавшись друг к другу: ее руки у меня на шее, а мои — у нее. Мы вальсировали, раскачивались, топтались на месте щека к щеке и откровенно обжимались. Мне в голову даже пришла шальная мысль, как было бы хорошо, если бы любовники могли всегда одинаково одеваться. Мне ужасно хотелось облапить ее аккуратную попку в обтягивающих джинсах и выпирающие из тесной рубашки груди. Распущенные волосы темной вуалью окутывали плечи моей партнерши, что делало ее особенно женственной. А когда она прислонилась к перилам, изящно скрестив ноги, засунув руки в карманы и низко надвинув шляпу на глаза, то мне захотелось ее трахнуть — такой она была аппетитной. Но единственное, что я мог себе позволить, — продолжать танцевать.
Родео на маленькой крытой арене было вполне реальным и на уровне. Мне нравился запах арены, звук бьющихся животных. Пару ребят чуть было не затоптали быки, и от ужаса она время от времени закрывала лицо руками.
Потом мы нашли ресторан, где подавали большие сочные гамбургеры и картофель фри, а ближе к ночи я обнаружил, что она неплохо владеет кием.
— Какого черта ты мне раньше не говорила! — возмутился я.
Да, похоже, пора играть по-крупному. И к полуночи она выиграла у меня кучу баксов. Я выписал ей чек.
Ноги уже просто не держали меня. Но я все еще продолжал топтаться в тусклом свете желтых огней под гремящую музыку. Ладно, последний танец — и все. Глубокий, сладкий баритон надрывно выводил «Faithless Love».
— Да, сапоги прямо для садомазо, — заявил я наконец. — Почему бы тебе не набросить на меня лассо и не дотащить до машины? Я больше не в силах и шагу ступить.
— Похоже, ты это серьезно, — отозвалась она. — Угадай с трех раз, кто собирается выйти отсюда в одних носках? Ну давай же, ковбой! Пора, как говорится, поваляться в сене.

Часов около восьми утра я нарезал круги в бассейне, во все горло распевая «Faithless Love», когда появилась Лиза, опять в сапогах и джинсах, и заявила, что нам пора ехать в Кантон. Только не в китайский, а в американский.
— Не гони лошадей, где бы это, на хрен, ни было, — ответил я, вылезая из воды. — А как насчет того, чтобы подкрепиться? Яйца «бенедикт» и пиво «Миллер» для начала?
А еще мне страшно хотелось разрезать ножницами ее джинсы «Ранглер» и еще до отъезда заняться с ней любовью. На том и сошлись.
(Ножниц у нее, конечно, не оказалось.)
Кантон — это городок в часе езды от Далласа. Там уже почти сто лет каждый первый понедельник месяца работает огромный блошиный рынок, куда съезжаются люди со всей Америки. И к десяти часам мы уже катили на юг: Лиза, как и раньше, за рулем, водитель — на заднем сиденье.
— Лоскутные одеяла, — сказала она. — Вот что мне надо. Тридцатых — сороковых годов. Их тогда шили в Канзасе, Техасе и Оклахоме, где женщины еще знали, как это делается.
Когда мы вылезли из машины, температура воздуха была сорок градусов, не меньше.
С одиннадцати до часу мы бродили по пыльным дорожкам необычного рынка, проходя мимо бесконечных столов и павильонов, набитых подержанной мебелью, древностями из прерий, куклами, картинами, коврами и всяким старьем. Лоскутные одеяла мы купили на вес. Это я точно знал, так как тащил их на плече в большом зеленом пластиковом мешке.
— Что бы ты без меня делала? — спросил я.
— Уж даже и не знаю, Эллиот, — ответила она и, повернувшись ко мне, добавила: — Стой смирно и позволь мне вытереть пот с твоего лба.
К этому времени я уже почти полюбил лоскутные одеяла, а еще узнал много нового о старых вещах: дрезденской тарелке, обручальном кольце, корзинке для цветов, одинокой звезде, почтовой марке. Мне нравились цвет, отделка, аура этих старых вещей, их своеобразный запах, а еще то, как продавцы вежливо торговались с Лизой, которой тем не менее каждый раз удавалось купить все по предложенной ею цене.
Мы поели хот-догов прямо у прилавка и чуть-чуть подремали под деревом в тени. Мы насквозь пропылились и страшно устали, а потому просто сидели и наблюдали за семейными парами с детьми: неотесанными парнями в рубашках с коротким рукавом, женщинами в шортах и забавными ребятишками.
— Как тебе здесь? Нравится? — поинтересовалась она.
— Нравится, — ответил я. — Здесь словно другая страна. Здесь нас в жизни никто не найдет.
— Ага. Бонни и Клайд, — отозвалась она. — Если бы они узнали, кто мы такие, точно убили бы!
— Ну не знаю, не знаю. В случае чего я смогу их осадить, — заявил я и встал, чтобы купить еще две банки пива, а вернувшись на место, спросил: — А что ты собираешься делать с этими одеялами?
Она вдруг испуганно подняла глаза, словно увидела привидение, а потом ответила:
— Буду греться!
— Не слишком-то красиво с твоей стороны, Бонни! А как насчет старины Клайда? Он что, не может тебя согреть?
Она повернулась ко мне и неожиданно улыбнулась, отчего лицо ее стало ужасно милым.
— Держись меня, Бонни, — сказал я. — Клянусь, со мной ты точно не замерзнешь!
На обратном пути в Даллас мы занимались любовью на заднем сиденье прямо на всех этих одеялах.
Вернувшись в «Хайятт», мы тут же застелили одеялами постель, что придало комнате особый шик. Потом мы поплавали, пообедали прямо в номере, и она улеглась на кровать, а я, пристроившись рядом, принялся читать ей вслух.
Я прочел парочку своих любимых рассказов, забавную главу из романа о Джеймсе Бонде, а еще кое-что из французской классики. Лиза оказалась потрясающей слушательницей. Я всегда мечтал о девушке, которой мог бы читать вслух, о чем и сообщил Лизе.
А в полночь мы снова оделись, поднялись на лифте в зал на самом верхнем этаже и танцевали, пока играл оркестр.
— Давай прокатимся, — предложила она. — Посмотрим особняки Тертл-Крик и Хайленд-Парк при лунном свете, ну сам знаешь…
— С удовольствием, если, конечно, мы сможем разбудить нашего Рипля ван Винкля и усадить его за руль. Тогда я смогу пристроиться рядом с тобой на заднем сиденье.

Мне казалось, что мы уже тысячу лет вместе. Мне в жизни не было так хорошо, и я радовался каждому мгновению.
Мы провели в Далласе еще четыре волшебные ночи.

Мы ели цыпленка, приготовленного на вынос, смотрели по телевизору баскетбольные матчи, по очереди читали вслух короткие рассказы из «Ньюйоркера» и главы из самых разных книг. А еще плавали в бассейне.
По вечерам мы ходили по шикарным ресторанам, ночным клубам и дискотекам Далласа, а иногда предпринимали продолжительные вылазки за город, чтобы полюбоваться чистенькими белыми фермерскими домиками или исследовать старое заросшее кладбище времен Конфедерации. На закате мы гуляли по старомодным улочкам маленьких городов. В листве пели цикады, а мы сидели на скамейке на городской площади и любовались постепенно бледнеющим небом.
В два ночи мы смотрели по кабельному телевидению старые фильмы, прижимаясь друг к другу под лоскутными одеялами, а еще занимались любовью.
Занимались любовью в американском «Хайятт Ридженси»… Где все новенькое, с иголочки, где окна — только имитация окон, а стены — имитация стен, и только любовь действительно реальная, похожая на удар молнии. Мы занимались любовью везде — на девственно-чистой кровати, или в девственно-чистом душе, или на девственно-чистом пушистом ковре.
А потом мы разговаривали. Говорили обо всем на свете. О самых неприятных вещах, которые с нами когда-то происходили (о школьных проблемах и проблемах с родителями), и, наоборот, о таких приятных, как живопись, скульптура и музыка.
Но постепенно наш разговор уходил куда-то в сторону, и мы переключались на общие темы. Возможно, ей было страшно. Возможно, я ждал, когда она скажет именно то, что я хотел от нее услышать, и здесь я проявлял завидное упрямство. Не знаю. Мы по-прежнему много говорили, но разговор был обо всем и ни о чем.
Мы обсуждали сравнительные достоинства Моцарта и Баха, Толстого и Достоевского; пытались выяснить, является ли фотография искусством — она говорила «да», а я — «нет»; спорили, кто лучше — Хемингуэй или Фолкнер. Мы даже сцепились по поводу Дианы Арбус и Вагнера. Но вот относительно гениальности Карсон Маккалерс, Феллини, Антониони, Теннеси Уильямса и Жана Рено разногласий не возникало. Мы жили в состоянии постоянного, но волшебного напряжения. Будто в любой момент что-то могло произойти. Что-то очень важное — хорошее или плохое. Но как тут определишь? Если бы мы снова вернулись к разговору о наших отношениях то нам пришлось бы сделать шаг вперед, а мы были не в состоянии. Но все равно каждая минута, проведенная вместе, была наполнена безмерным счастьем.
Правда, за исключением того острого момента, когда «Воины» проигрывали «Кельтам» в решающем матче, у меня кончилось все пиво, служба доставки где-то телепалась, а я уже из штанов выскакивал от злости. И тогда она оторвалась от газеты, которую лениво листала, и сказала, что в жизни не видела, чтобы мужик так орал из-за какой то там игры в мяч, а я в ответ объяснил, что это чисто символическая ярость во всем своем великолепии, и гордо попросил ее заткнуться.
— А ты не находи ни, что слишком уж она символическая? — поинтересовалась она и потом заперлась в душе, причем надолго, будто решила там поселиться.
Но чтобы последнее слово осталось за мной, я сделал вид, что не заметил ее демарша.
На третий день, проснувшись среди ночи, я обнаружил, что ее место рядом со мной пустует.
Лиза стояла возле окна и, отдернув занавески, смотрела на сияющую огнями стальную громаду Далласа — города, который, казалось, никогда не спит.
Над ним расстилалось бескрайнее небо, усеянное крошечными звездочками. И она тоже показалась мне крошечной на фоне окна. Она что-то напевала себе под нос. Мелодия доносилась до меня, как дуновение ветерка, как аромат ее духов «Шанель»,
Когда я поднялся, она повернулась и пошла мне навстречу. Мы молча обнялись и так и остались стоять, не разжимая объятий.
— Эллиот… — начала она, словно собиралась раскрыть мне страшную тайну, но потом передумала и замолчала.
Я уложил ее обратно в постель, но даже под одеялом она вся дрожала и поскуливала, как испуганный ребенок.
Утром, когда я проснулся, она сидела в дальнем углу перед телевизором с выключенным звуком, чтобы мне не мешать, и смотрела на экран, время от времени прикладываясь к бутылке бомбейского джина и дымя моим «Парламентом».
На следующий день водитель заявил, что ему нужно домой. Типа он не против лишних денег, и любит путешествовать, и еда просто потрясающая, но его брат женится в методистской церкви Нового Орлеана, а потому ему надо домой.
Мы прекрасно знали, что можем попросить его вернуть лимузин, можем отправиться дальше, взяв машину напрокат.
Нет, мы возвращались домой вовсе не поэтому.
За обедом она рта не раскрыла, и вид у нее был трагический. Словом, я хочу сказать, что она казалась прекрасной, изысканной, сногсшибательной, а еще невероятно печальной. И тогда я спросил:
— Мы что, возвращаемся назад?
Она только молча кивнула головой. Руки у нее дрожали. Мы нашли небольшой бар на Седар-Спрингс с музыкальным автоматом, где можно было потанцевать. Но она была такой несчастной, такой напряженной, что уже к десяти вечера мы вернулись домой.

Мы проснулись в четыре утра, когда этот город из стекла и бетона залили первые лучи солнца. Мы снова надели вечерние туалеты и заплатили по счету. Она снова велела водителю пересесть на заднее сиденье и сама села за руль.
— Ты сможешь почитать мне вслух, если, конечно, захочешь, — сказала она.
Идея мне пришлась по душе, так как мы еще не дошли до «В дороге» Керуака, моей любимой книги, которую она, как ни странно, не читала.
За рулем она смотрелась просто великолепно. Черное платье слегка задралось выше колен, обнажив ее стройные ноги. Босоножки на шпильках, казалось, вовсе не мешали ей лихо давить на газ, и вообще, надо сказать, что лимузин она вела, как девчонка, севшая за руль еще подростком, увереннее большинства мужчин: парковалась при необходимости за три секунды, непринужденно рулила одной рукой, проезжала на желтый свет и мимо знаков «Стоп», никого не пропуская вперед.
Откровенно говоря, она ехала слишком быстро и рискованно. Она заставила меня слегка понервничать, а когда я попытался ее урезонить, велела мне заткнуться. На самом деле ей просто хотелось ехать быстрее, чем наш водитель, и на пустой дороге она разгонялась до девяноста миль в час, а при плотном движении — до семидесяти.
Но когда стрелка спидометра достигла отметки сто десять миль, я попросил ее придержать лошадей, пригрозив, что в противном случае просто выпрыгну на ходу.

Я сказал ей, что сейчас самое время почитать «В дороге», но она даже не улыбнулась, так как с трудом сдерживала внутреннюю дрожь. И когда я объяснил, какая это потрясающая и поэтичная книга, она лишь молча кивнула в ответ.
Я читал ей вслух любимые отрывки, действительно блестящие и оригинальные, хотя, конечно, весь роман действительно блестящий и оригинальный, и очень скоро она так увлеклась, что заулыбалась, а потом и засмеялась. Она засыпала меня вопросами о Ниле Кэссиди, Адлане Гинзберге и Грегори Корсо, а также о всех тех, кто вдохновил автора. Это были битники из Сан-Франциско: поэты и писатели пятидесятых, которых безжалостно смели со сцены дети цветов шестидесятых еще до того, как мы успели достаточно повзрослеть, чтобы понять, что к чему. Когда мы учились в школе, новейшая история литературы была самым неоднозначным предметом. А потому меня не слишком-то удивило, что Лизу, которая практически ничего не знала о битниках, так потрясла проза Керуака.
Наконец я дошел до того забавного места, где Сэл с Дином приезжают в Денвер и Дин, благородно возбудившись, начал быстро — быстро красть одну машину за другой, а бедные копы терялись в догадках, что происходит. Затем я прочел ей тот отрывок, где они едут в Нью-Йорк на лимузине и Дин предлагает Сэлу представить, что было бы, если бы машина на самом деле принадлежала им и по этой дороге можно было добраться до Мексики и Панамы, а может, даже проехать через всю Южную Америку…
Тут я остановился.
Мы только что проскочили Шривпорт, штат Луизиана, и направлялись прямо на юг.
Она упорно смотрела вперед широко раскрытыми глазами, моргая время от времени, словно пыталась что-то разглядеть сквозь туман. Потом она повернулась ко мне, будто хотела что-то сказать, но передумала и снова уставилась на дорогу.
— А ведь эта дорога все еще где-то здесь. Точно-точно, — заметил я. — Через Мексику, Центральную Америку в Рио… И мы можем арендовать машину получше этой. Черт! Можем сесть на самолет, можем сделать все, что угодно…
В ответ — только молчание.
Я сделал именно то, что строго-настрого себе запретил. Я действовал слишком напористо, и это наверняка не сработает.
Стрелка спидометра снова подбиралась к ста. Лиза вдруг заморгала. Ну, вот и слезы появились! Но показания спидометра она все-таки увидела и слегка сбавила скорость.
Потом она снова ушла в себя — лицо бледное, губы дрожат. Казалось, у нее вот-вот начнется истерика. Однако она сумела собраться, взгляд снова стал холодным, руки твердо держали руль.
Через какое-то время я отложил книгу, достал фляжку «Джонни Уокера» и от души приложился. Читать я больше не мог.

Когда мы проехали Батон-Руж, она спросила:
— У тебя паспорт с собой?
— Нет, остался в апартаментах в Новом Орлеане.
— Проклятье! — выругалась она.
— А твой?
— У меня с собой.
— Ну так, черт побери, мы можем заехать за моим паспортом, выписаться из отеля, отправиться в аэропорт и улететь первым же рейсом куда угодно.
Она подняла на меня печальные глаза и так долго не отводила взгляда, что мне пришлось придержать руль.

Еще не стемнело, а мы уже ехали по узким улочкам Французского квартала. И только тогда она разбудила водителя.
Мы вылезли из машины, помятые, уставшие, голодные, обвешанные бумажными пакетами со всяким барахлом, и пошли по мощеной дорожке нашего отеля.
Перед тем как подойти к стойке портье, она повернулась и спросила:
— Ты действительно этого хочешь?
— Спорим, что ты заранее знаешь ответ.
Я пристально на нее посмотрел и увидел страх в округлившихся глазах на побелевшем лице. Я хотел спросить: от чего мы бежим? Почему все именно так? Лиза, ну скажи же, черт побери, что ты меня любишь! Давай пошлем все куда подальше!
— Для вас тут полно сообщений, — заявила дама за стойкой.
Я еще очень много чего мог сказать Лизе, но не стал. Так как знал, что сейчас правила игры устанавливает именно она.
— Иди, забери свой паспорт, — прошептала она, буквально впившись ногтями мне в руку. — Я тебя в машине подожду. Возвращайся скорее.
— А у вас уже и компания подобралась, — заметила дама, обернувшись в сторону стеклянных дверей в сад. — Вон те два джентльмена уже давно дожидаются. Можно сказать, весь день.
Лиза подскочила как ошпаренная и проследила за взглядом портье. Ричард, наставник кандидатов, стоял в садике, спиной к входу в коттедж, и смотрел на нас. А Скотт, несравненный старший инструктор, затушив сигарету, лениво поднимался со скамейки.

28. 
Эллиот. Стены Иерихона 

Они оба были в одинаковых темных, слегка мрачноватых, но безупречных костюмах. Когда мы пересекли двор и зажгли свет в коттедже, они приветствовали нас весьма любезно, можно даже сказать, жизнерадостно.
В комнатах все было на своих местах, но, судя по густому облаку сигаретного дыма, они явно успели побывать в номере.
Ричард хмурил кустистые брови, но при этом широко улыбался. Со стороны он казался огромным, хотя был всего лишь на пару дюймов выше меня. Скотт, чуть пониже, но гораздо грациознее, в шикарном костюме с Мэдисон-авеню, выглядел не менее атлетически сложенным.
Я понял, что начал оценивать их физические данные.
Лиза уже не могла скрыть дрожь и явно была на грани истерики. Она неуверенно пересекла спальню и остановилась, прислонившись к стене. Мне тоже стало не по себе. Я молча кивнул им и прошел в другую комнату, чтобы оставить там пакеты. На самом деле я хотел проверить, нет ли кого в ванной или на кухне. Никого.
Скотт, выглядевший слегка непривычно в черном костюме, медленно вошел на кухню — при этом все его движения и жесты были хорошо отрепетированы и направлены на то, чтобы успокоить собеседника, — и сообщил мне, что хотел бы поговорить с Лизой с глазу на глаз. На его лице читалась неприкрытая мука. Он пристально на меня посмотрел, и мне пришла в голову забавная мысль: а что, если мы думаем об одном и том же, ведь когда мы виделись с ним в последний раз, то играли в господина и раба для аудитории из двадцати новых инструкторов. Но на самом деле сейчас мне вовсе не хотелось об этом вспоминать. И все же эта мысль сидела глубоко в подсознании, и на меня словно накатила жаркая волна. Он был одним из тех мужчин, в которых, даже когда они полностью одеты, есть нечто животное.
— Нам надо потолковать с нею наедине, — промурлыкал Скотт тихим, почти грудным голосом.
— Конечно-конечно, — ответил я.
Он слегка сдавил мне шею левой рукой, одарив меня дружелюбным взглядом карих глаз и белоснежной улыбкой, и покинул комнату.
Я вышел из кухни во двор и присел на кованую скамейку в дальнем углу. Я специально выбрал такое место, чтобы Лиза могла меня видеть. Маленький садик кое-где освещался фонариками, и я сидел в кругу света. Я поставил ногу на скамью и прикурил сигарету. Эх, надо было прихватить с собой бутылку виски! Хотя сейчас пить мне, наверное, не стоит. Мне было все прекрасно видно сквозь хорошо освещенные французские окна: огромную кровать под балдахином на фоне розовых стен, старинные стулья из красного дерева, двоих мужчин в черном, расхаживающих взад-вперед по комнате, и Лизу — на кресле-качалке со сложенными на груди руками. Лучи света играли на ее темно-каштановых волосах.
Этот чертов кондиционер так гудел, что мне ничего не было слышно, но я видел, что Лиза ужасно расстроена. Она вдруг вскочила на ноги, ткнув в Ричарда пальцем, а Ричард поднял руки вверх, словно она наставила на него пистолет. Улыбка исчезла с его лица, но глубоко посаженные под кустистыми бровями глаза оставались прищуренными, будто он продолжал, как всегда, улыбаться.
Затем Лиза начала пронзительно кричать, и слезы градом покатились у нее но лицу. На шее у нее вздулись вены, лицо нервно подергивалось, ноги, казавшиеся еще длиннее благодаря высоким каблукам, дрожали. Она выглядела как натянутая струна.
Нет, дальше терпеть все это я уже не мог. Я затушил сигарету и встал, повернувшись лицом к дверям. Лиза мерила шагами комнату, то и дело откидывая волосы назад и истерически кричала. Но что именно, мне, конечно, было не слышно.
Потом, похоже, Скотт велел Ричарду постоять в сторонке и принялся за дело сам. Лиза начала потихоньку успокаиваться. Скотт с кошачьей грацией двигался вокруг нее, мягко жестикулируя. А она слушала, покорно кивая, но, увидев меня, замерла и уставилась на меня через стекло.
Скотт, проследив ее взгляд, повернулся в мою сторону. Но я остался стоять, как стоял, и даже не шелохнулся. Тогда он подошел к окну и, знаком показав мне, чтобы я чуть-чуть потерпел, принялся задергивать шторы. Но тут я не выдержал и распахнул дверь.
— Нет уж, извини, приятель, — покачал я головой, — А вот этого-то делать не надо.
— Эллиот, мы просто беседуем, — сказал Скотт. — А ты нас отвлекаешь. Ведь нам действительно необходимо поговорить.
Лиза, уже снова сидевшая в кресле-качалке и тихонечко вытиравшая нос батистовым носовым платком, подняла на меня глаза и тихо произнесла:
— Все в порядке, Эллиот. Можешь мне поверить. Все в порядке. Ступай в бар и пропусти стаканчик. Все в порядке.
— Ладно, но, прежде чем я уйду, давай расставим точки над «и», — ответил я. — Не знаю, что тут происходит, но надеюсь, что никто никого принуждать не будет…
— Эллиот, это не в наших правилах, — отозвался Скотт. — Мы никогда никого не принуждаем. Ты ведь прекрасно знаешь, кто мы. — Он выглядел обиженным, будто я ранил его в самое сердце. Его темные глаза выражали искреннюю печаль, а уголки губ опустились в грустной улыбке. — Но нам надо кое-что утрясти. И мы хотим потолковать об этом с Лизой.
— Все в порядке, Эллиот, — сказала Лиза. — На самом деле. Я зайду за тобой в бар. А теперь иди. Ты можешь это сделать для меня?
То были самые длинные сорок пять минут в моей жизни. Пришлось каждые тридцать секунд напоминать себе, что нельзя напиваться. Иначе я одним глотком прикончил бы свой виски. События последних минут молнией проносились в моей голове. Через открытую дверь мне был виден кусочек Французского квартала: увитая розами кованая решетка галереи над узким тротуаром, парочки, идущие под руку мимо дверей ресторана в свете газовых фонарей.
Наконец в бар проскользнул Скотт. Человек-пантера с прилизанными кудрявыми волосами и проницательными глазами, словно сканирующими зал.
— А теперь, Эллиот, давай-ка поговорим, — улыбнулся он, снова слегка сдавив мне шею горячими нежными пальцами.
Похоже, у них там, в Клубе, у всех горячие нежные пальцы.
Ричард ждал нас в комнате. Он сообщил мне, что Лиза ушла на кухню и теперь уже я должен быть готов к серьезному разговору. На ковре валялись ее босоножки на шпильках. Совсем как тогда атласные шлепанцы в ее спальне. Эта мысль точно ножом пронзила мой мозг.
Я сел в кресло. Скотт отошел подальше, туда, где стоял секретер. Ричард, небрежно засунув руки в карманы, прислонился к столбику кровати.
— Эллиот, мне необходимо задать тебе парочку вопросов. — начал Скотт. Приятное выражение лица, манера обращения точь-в-точь как у Мартина, доброжелательный взгляд глубоко посаженных глаз, слегка натянутая улыбка. Скотт, казалось, был погружен в свои мысли. — Скажи, тебе было хорошо в Клубе до того, как ты решил уехать? Все было тип-топ? Все получалось?
— Я не намерен обсуждать это без Лизы, — ответил я. — Эллиот, мы не сможем все уладить, если ты прямо сейчас не пойдешь с нами. Мы должны знать, что происходит. Судя по всем нашим отчетам, а мы собаку съели в этом деле, ты прекрасно справлялся со своими обязанностями в Клубе. Мы хорошо отрабатываем свои деньги, — нетерпеливо покачал головой Скотт. Глаза прищурены: типа посмотрим, что ты на это скажешь. — Понимаешь, Эллиот, когда раб попадает в Клуб… Я хочу сказать, если ничего не происходит и раб все же ступает на землю Клуба, то этот раб уже успел с головой окунуться в садомазохизм. Я хочу сказать, он уже все знает о своей сексуальности и понимает, чего хочет. Я хочу сказать, ты не можешь оказаться в Клубе только потому, что провел сраный уик-энд с дружком-извращенцем в Кастро-Дистрикт в Сан-Франциско.
Я молча кивнул.
— Я хочу сказать, что мы имеем дело с индивидом, который хочет не только разыграть свои фантазии, но и прожить их, причем весьма активно, в течение достаточно долгого периода времени.
Я снова молча кивнул. Но где же Лиза? Действительно ли она в соседней комнате? Выпрямившись в кресле, я как можно более вежливо спросил:
— А нельзя ли поближе к делу?
— Я как раз к этому и веду, — ответил Скотт. — Я хочу сказать, что опыт работы в Клубе имеет для раба колоссальное значение, в противном случае ему или ей там не место. Я хочу сказать, что у нас здесь не дешевый бордель…
— Можете мне поверить, — перебил я его, — мы абсолютно с вами согласны. Можете не продолжать.
— Хорошо. А теперь то, что я собираюсь довести до твоего сведения, может показаться грубым, но ты должен понять, почему я это говорю, а потому я хочу попросить тебя сохранять спокойствие и позволить мне договорить до конца. Если ты сейчас добровольно не сядешь с нами на самолет и не вернешься обратно — и, смею заверить, никто из нас не собирается применять к тебе силу, — тебя навечно занесут в черный список Клуба. Ты никогда больше его не увидишь — ни в качестве раба, ни в качестве члена, ни даже в качестве сотрудника любого уровня. — Пауза. Тяжелое дыхание. Потом, понизив голос. Скотт продолжил: — Более того, тебя внесут в черные списки всех заведений типа нашего, с которыми мы сотрудничаем по всему миру. А еще тебя внесут в черный список все инструкторы, с которыми мы работаем. Включая Мартина Халифакса. Он теперь даже на порог тебя не пустит, и если ослушается, то мы разорвем с ним все отношения, а потому Мартин рисковать не станет. Ну вот, Эллиот, это значит, что всю свою жизнь ты будешь вспоминать полученный здесь уникальный опыт. Но ты уже никогда не сможешь его повторить. Клуб будет расширяться, появятся новые филиалы, откроются новые клубы, и ты будешь читать об этом, но вход туда тебе будет заказан.
Я слушал его с каменным лицом.
— Советую тебе хорошенько подумать, — продолжил он. — Советую тебе подумать об истории своего сексуального становления, о том, что тебя привело к нам. Советую тебе подумать о том, через что тебе пришлось пройти, прежде чем ты бросил якорь в нашей гавани. Советую тебе хорошенько подумать о своих ожиданиях, о том, на что ты имел право надеяться, прежде чем Лиза тебя увезла. Можешь не отвечать мне сразу. Просто хорошенько подумай над моими словами.
— Полагаю, ты все же кое-что недопонимаешь, — встав с кресла, ответил я. — И если позволишь мне переговорить с Лизой…
— Сейчас речь идет не о Лизе, — вмешался в разговор Ричард. — Это сугубо между нами. Ты должен сделать выбор…
— Минуточку! Я что-то не понимаю, — перебил его я. — Ты что, хочешь сказать, что Лиза уже не в Клубе? Ее что, уволили? — Я чувствовал, что веду себя слишком уж агрессивно, а потому сделал глубокий вдох, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться.
— Нет, Лизу не уволили, — ответил Ричард. — Лиза — это особая статья. И если здесь и делаются какие-то исключения, то делаются они именно для нее.
— Ну тогда о чем мы здесь говорим?! — Я кипятился все больше и больше и злился теперь уже на нее. Интересно, что она им сказала? Я изо всех сил пытался ее защищать, не зная даже, что же она все-таки им сказала. — Насколько я понимаю, — нахмурился я, — она объяснила вам обстоятельства нашего отъезда. Вы так со мной разговариваете, будто я что-то нарушил, и не разрешаете с ней поговорить хотя бы для того, чтобы выяснить, что она вам сказала. Не понимаю, что тут происходит…
— Эллиот, сейчас она тебе не поможет, — вступил в перепалку Скотт.
— Что значит — не поможет?
— Эллиот, Лиза свихнулась, — безапелляционно заявил Скотт, сделав шаг в мою сторону.
И эта фраза колоколом отдалась в моей голове.
— У нас в Клубе, — продолжил Скотт, бросив взгляд в сторону Ричарда, — слово «свихнуться» понимается несколько по-другому. Это вовсе не означает, что кто-то сошел с ума и у него шарики за ролики заехали. Это означает, что человек больше не способен нормально функционировать в наших условиях. И честно говоря, такое не часто случается с персоналом. А если случается, то только с рабами. Я не имею в виду сопротивление, беспокойство, страх и прочее. Мы прекрасно умеем распознавать эти симптомы уже на ранней стадии, но время от времени происходит так, что раб может свихнуться. И тогда он просто встает и говорит: «Знаете что, парни, похоже, я больше не могу этого делать». И мы сразу же понимаем, что к чему. И тогда бесполезно…
— Знаю-знаю, — отозвался я. — Такое случается, но вы не говорите об этом рабам, пока ситуация действительно не становится серьезной.
— Вот именно, — ответил Скотт. — И это самым непосредственным образом связано с тем, что заботит нас сейчас. Когда ты приходишь в Клуб, то тебе говорят, что отсюда уже не убежать, обратной дороги нет и трусить нельзя. И это часть того контракта, который ты подписываешь, относительно предоставления своих услуг в весьма специфической области человеческого поведения. Но это и часть тех гарантий, которые мы даем: тебе не позволят иметь задние мысли, не позволят выбраться отсюда, Эллиот, и причины здесь лежат на поверхности. Если ты до конца не осознаешь, что полностью изолирован, то не сможешь расслабиться и получить удовольствие от происходящего. И тогда ты начинаешь думать: «То, что я делаю, — просто здорово, но я чувствую себя идиотом, делая это! А вдруг моя тетя Маргарет увидит меня в ремнях и цепях?! Блин, все, конечно, здорово, но мне лучше бы отсюда свалить! Для подобных развлечений у меня кишка тонка!» И это в тебе говорит чувство вины. Наша застенчивость, Эллиот, наша амбивалентность, к которой мы все склонны. Но здесь, в изоляции от мира, в отсутствии альтернативы, ты действительно реализуешь свои фантазии: можешь доминировать, а можешь и подчиняться. И это все Клуб! А потому непременным условием здесь должны быть невозможность побега, невозможность даже самой мысли о нем. Вот почему ты должен вернуться в Клуб! — Скотт замолчал, вопросительно посмотрев на Ричарда.
— Эллиот, каждый инструктор, каждый хэндлер на острове в курсе ваших с Лизой отношений, — перехватил инициативу Ричард. Голос его звучал слегка устало. — Они даже раньше нас знали, что Лиза тебя умыкнула. И я нимало не сомневаюсь, что и большинству рабов это тоже прекрасно известно. Ну вот, сам понимаешь, мы не можем такого допустить, и, думаю, доходчиво все объяснили. Мы не можем позволить людям срываться с места, разрывать контракты, подрывать фундаментальные устои Клуба. Эллиот, Клуб работает, как швейцарские часы. Очень точно, без сбоев и по весьма сложной схеме.
Я молча оглядел обоих. Я прекрасно понял, о чем они говорят. И вопрос этот обсуждению не подлежал. Причем понял я все давным-давно, еще до того, как взошел на борт яхты.
— Но ведь вы говорите, — начал я, пытливо вглядываясь в их лица, — что Лиза не собирается возвращаться в Клуб.
— Да, она отказывается возвращаться, — кивнул Скотт.
Бросив на него долгий взгляд, я направился в сторону кухонной двери.
— Мне необходимо с ней поговорить, — заявил я.
Осторожно приблизившись, Скотт остановил меня взмахом руки.
— Я хочу, чтобы ты хорошенько подумал. Хочу, чтобы ты не гнал лошадей.
— Уйди с дороги! — ответил я, попытавшись отодвинуть его в сторону.
— Подожди!
Я остановился, метнув на него убийственный взгляд. — Эллиот, это не шутки, когда тебя исключают из любой группы людей, — сказал Скотт. — А еще подумай, кто мы и кто ты. Я ведь тебе правду говорил, что ты нигде не сможешь получить такого опыта, как у нас. И не надейся, что мы не сумеем отравить тебе жизнь.
— Некоторые вещи стоят того, — ответил я.
— Ну, тут можно поспорить. Материал уже испорчен, ужасно испорчен и нуждается в срочном ремонте! — воскликнул Ричард, преградив мне путь.
— Ты наконец дашь мне пройти?!
— И еще кое-что, — сказал Скотт, знаком велев Ричарду посторониться. — И это очень и очень важно. Так что нам лучше обсудить все прямо сейчас.
Он обнял меня левой рукой, слегка сжав предплечье. Его темные глаза излучали абсолютное спокойствие, а когда ои вновь заговорил, голос звучал тихо и ласково, совсем как на занятиях для инструкторов.
— Эллиот, тебя никто не обидит, — произнес Скотт без малейшей насмешки или иронии. — Тебе никто не причинит страданий, когда мы вернемся. Мы будем переучивать тебя, причем очень медленно и осторожно, с учетом ситуации. Ты можешь недельку отдохнуть, пожить на острове просто как гость — со всеми привилегиями, все как положено. А затем продолжим твое совершенствование на твоих условиях. — Теперь он стоял совсем близко, так что мы почти что касались друг друга, продолжая крепко сжимать мне предплечье. — Если хочешь знать мое мнение, то мне кажется, что как только ты увидишь посадочную полосу, то сразу же почувствуешь глубокое облегчение. И тогда у тебя в голове все встанет на свои места, и жизнь снова покажется прекрасной и удивительной. Но если этого не случится, мы будем действовать, повторяю, медленно и осторожно. Эллиот, мы в этом знаем толк. Все будет хорошо. Обещаю. Я об этом лично позабочусь.
Я кожей чувствовал исходящий от него электрический заряд, незримый поток энергии. А еще этот его взгляд — такой прямой и честный. Думаю, между нами даже проскочила искра взаимопонимания, возникло нечто более глубокое и примитивное, чего не выразишь только улыбкой. Он понимал, что заявление его было не лишено для меня определенной привлекательности. Я ощущал исходящую от него силу и непоколебимую уверенность в своей власти; голос его звучал так интимно и соблазнительно.
— Эллиот, ты стоишь того! И мы не пожалеем ни сил, ни времени. И это истинная правда. У нас сейчас чисто деловой разговор. Бизнес — и ничего больше. А ты ведь прекрасно знаешь, в чем состоит наш бизнес.
— Нам очень важно, — вмешался Ричард, — чтобы ты сейчас сел вместе с нами в самолет.
— Я не глухой и все прекрасно понял! — огрызнулся я. — А теперь, будьте так любезны, уйдите с дороги!
И тут неожиданно кухонная дверь распахнулась, и на пороге появилась Лиза. Спутанные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, словно свидетельствуя о смятении чувств в ее душе, бретелька маленького черного платья безвольно сползла с хрупкого плеча. Она была босиком и выглядела раздавленной и опустошенной. Лицо в темных потеках туши опухло от слез, но глаза были сухими.
— Эллиот, я хочу, чтобы ты поехал с ними, — сказала она. — Они абсолютно правы, и тебе необходимо вернуться в Клуб!
Я удивленно посмотрел на нее, а потом смерил взглядом тех двоих. На душе было погано, словно там лежал огромный камень.
— Уйдите с дороги! — бросил я.
После секундного колебания Скотт сделал знак Pичарду следовать за ним, и они вышли во двор.
Я лихорадочно задернул шторы, а когда повернулся, то увидел, что Лиза так и стоит в дверях. Я глядел на нее, даже не пытаясь сдвинуться с места, словно защищал входную дверь от незваных гостей. Я был так расстроен — или, может, рассержен и глубоко уязвлен, — что не мог говорить. Наконец, собравшись с духом, я произнес:
— Ты правда хочешь, чтобы я вернулся?
Она выглядела неестественно спокойной, словно мой гнев действовал на нее умиротворяюще. При этом она слегка прикусила нижнюю губу, будто вот-вот расплачется.
— Лиза, поговори со мной! — попросил я и сам удивился тому, как громко прозвучал мой голос в звенящей тишине. — Ты правда хочешь, чтобы я вернулся?
Она даже не пошевельнулась, но как-то сразу стала меньше ростом и, казалось, даже съежилась. Потом она неуверенно шагнула вперед и беспомощно заморгала, словно я своим вопросом сделал ей больно.
— Так вот что ты хочешь сказать, — как можно более небрежно произнес я, но, не выдержав, сорвался на крик, — Хочешь, чтобы я вернулся?!
— Да. Полагаю, что тебе необходимо вернуться, — с трудом разлепив дрожащие губы, сказала она, а потом, устремив на меня неподвижный взгляд, добавила: — Я разрываю контракт с тобой, Эллиот! Я здорово подгадила тебе, Эллиот. А потому хочу, чтобы ты вернулся в Клуб. Там Ричард и Скотт смогут компенсировать причиненный мною ущерб.
— Я тебе не верю! Как ты можешь мне подгадить?! — прошептал я, сделав несколько шагов в ее сторону, но не решившись прикоснуться к ней. — Нет, ты вовсе не это хочешь, вовсе не это чувствуешь! Лиза, не смей так со мной поступать! Не делай этого! — снова закричал я.
— Нет, это именно то, что я хочу. Именно то, что я чувствую! — произнесла она. Губы ее дрожали, она явно была на грани нервного срыва.
— Лиза, только не плачь! — попросил я. — Даже не думай! Не плачь!
Я как раненым зверь метался по комнате, ощущая, что вот-вот взорвусь. Еще немного — и я что-нибудь обязательно разобью. Я понял, что за себя не ручаюсь, а потому не рискнул подойти к ней совсем близко. Тогда я наклонился и заглянул ей прямо в глаза. Мне надо было сказать ей что-то очень важное, и это что-то не предназначалось для посторонних ушей.
— Лиза, сколько раз я говорил тебе о своих чувствах? — прошептал я. — В моей душе с самого начата все перевернулось. Лиза, я люблю тебя. Ты меня слышишь?! Я еще в жизни не говорил такого ни женщине, ни мужчине. А теперь посмотри мне в глаза! И поговори со мной! И не смей твердить, что хочешь, чтобы я вернулся в твой чертов Клуб! Да пошет он на хрен, этот Клуб!
Но она продолжала стоять совершенно неподвижно, как в игре «Замри — умри — воскресни». Темноглазая, босоногая, потерянная женщина. Просто стояла и смотрела на меня. Мокрые от слез глаза в потеках туши, застывший в безмолвном крике рот.
— Лиза, это что-нибудь значит для тебя? — Я до боли стиснул зубы. Я слышат, как надрывно звучал мой голос, но как заклинание повторял: — Лиза, поговори со мной откровенно! Откройся мне! Если ты скажешь, что свихнулась, что на тебя нашло затмение, твою мать, и я был его частью, если ты скажешь, что я для тебя был всего-навсего запасным выходом, то тогда скажи это громко и внятно!
Больше продолжать я уже не мог. Был не в силах говорить, и на меня снова нахлынуло это ужасное чувство, совсем как тогда, в ту пьяную сумасшедшую ночь, когда я твердил и твердил, что она непременно сделает мне больно. И теперь этот ко кошмар становился явью.
— Господи Иисусе, Боже! — как заклинание, еле слышно бормотал я, меряя шагами комнату, но когда Лиза стала пятиться в сторону темной кухни, схватил ее за руки и захрипел: — Лиза, скажи, что не любишь меня! Если не можешь сказать «да», так скажи «нет»! Скажи «нет»! Скажи «нет», скажи «нет»! Ну давай же!
Я притянул ее к себе, но она отпрянула и попыталась вырваться. Глаза у нее были закрыты, волосы упали на лицо, и она задыхалась, словно я ее душил. Конечно же нет! Я просто держал ее за руки.
— Скотт! Скотти! Скотти? — взвизгнула она так пронзительно, что я ее выпустил.
Она рухнула на стул, икая и всхлипывая, но глаза ее были сухими.
Скотт с Ричардом тут же пулей влетели в комнату. Ричард стремительно прошел мимо меня и, подойдя к Лизе, осторожно поинтересовался, все ли с ней в порядке.
Один только вид его вкрадчиво склонившейся фигуры привел меня в такое бешенство, что кровь бросилась мне в голову. И тогда я повернулся и вышел из комнаты. Меня охватила слепая ярость. Мне казалось, что я совершенно один на всем белом свете. Я мог с размаху пробить кирпичную стену. Как она только могла! Позвать этого парня, точно боялась, что я причиню ей боль!
Дальше я уже ничего не помнил.
Когда я очнулся, то сидел на кованой железной скамье в маленьком дворике, судорожно пытаясь прикурить. Лицо горело, в ушах звенело. Я мысленно представил себе фонтан с разбитым херувимом, раковину с льющейся водой, скрытые паутиной глаза статуи. Я даже не знаю, пытались ли те парни со мной заговорить.
Я просидел так довольно долго — минут двадцать, не меньше. Наконец сердце перестало колотиться, как сумасшедшее, но я все равно чувствовал себя жутко несчастным, причем мне становилось все хуже и хуже. Казалось, еще немножко — и я сломаюсь. Просто развалюсь на куски. Казалось, я действительно могу причинить кому-нибудь боль. Хотя куда мне до них, гениальных специалистов причинять боль! Таких умных, таких изощренных!
Ох уж эти парни! Сволочи поганые!
«Да, сволочи поганые», — все повторял и повторял я про себя. А потом услышал, как кто-то вышел из комнаты, и, подняв голову, увидел, что это Скотт, чертов ангел-хранитель.
— Войди в дом, — произнес он таким тоном, будто кто-то только что отошел в мир иной, я был старшим плакальщиком, а он — распорядителем похорон, хотя на самом деле я уже был готов идти убивать. — Она хочет с тобой поговорить. У нее для тебя что-то очень важное.
Лиза снова сидела в кресле-качалке, комкая в руке батистовый платок. И она опять зачем-то надела туфли. Ричард стоял у нее за спиной, совсем как еще один ангел-хранитель, а Скотт кружил вокруг меня, будто опасаясь, что я не выдержу и кому-нибудь набью морду. И тут он был прав: я действительно мог.
— Эллиот, я не виню тебя за то, что ты слетел с катушек, — сказала Лиза.
— Леди, лучше поберегите силы, — ответил я. — Не надо ничего говорить.
Она беспомощно заморгала, словно я ее ударил, и вжала голову в плечи, но потом собралась и подняла на меня мокрые от слез глаза.
— Эллиот, умоляю тебя, вернись в Клуб. Сделай это ради меня. Возвращайся в Клуб и жди там, — дрожащим голосом сквозь слезы пролепетала она и настойчиво повторила: — Умоляю тебя, возвращайся назад и подожди меня пару дней. Всего пару дней. И я приеду!
Такого предательства я от нее не ожидал. Я посмотрел на Ричарда. Тот был само сострадание. И конечно, Скотт. Он, как тень, проскользнул вдоль стены у меня за спиной и, печально кивая, внимал каждому ее слову.
— Эллиот, тебя никто не будет ни к чему принуждать. Ты сам знаешь, никто… ни к чему…
— Да-да. Конечно-конечно, — с готовностью отозвался Скотт.
— Нам надо, чтобы все увидели, как ты выходишь из самолета. А дальше можешь делать, что пожелаешь, — поддержал его Ричард.
— Эллиот, — прошептала Лиза, — я обязательно вернусь. Обещаю — Она даже слегка прикусила нижнюю губу, так как рот ее ходил ходуном. — Мне необходимо получить передышку. Я должна побыть одна, чтобы понять, почему я свихнулась, почему пошла на такое. Но я обязательно вернусь. Обещаю. Что бы ты там себе ни думал, я обязательно вернусь, и тогда ты все-все сможешь мне сказать. Ты сможешь мне сказать все, что я, по твоему мнению, заслуживаю. И если захочешь покинуть Клуб — пожалуйста. Это будет сделано совершенно официально, и на сей раз как положено.
Я бросил взгляд на Ричарда, и тот кивнул, как бы подтверждая ее слова.
— Мы хотим лишь одного: чтобы ты пошел нам навстречу и не отказывался от сотрудничества.
— Умоляю тебя, — попросила Лиза. — Сделай это ради меня!
Я молчал, наверное, целую минуту. И эта минута молчания имела для меня решающее значение. Я смотрел на это маленькое заблудшее дитя, сидящее на краешке кресла: лицо мокрое от слез, волосы взлохмачены, туфли надеты кое-как — ремешки не затянуты и болтаются вокруг тонких лодыжек, — коленки голые, платье измято.
— Ты точно уверена, что хочешь, чтобы я оставил тебя здесь? — как можно более спокойно спросил я.
— Верь мне, Эллиот, — ответила она все тем же дрожащим голосом и посмотрела на меня потемневшими глазами. — Это единственное, чего я хочу.
Я аж задохнулся на секунду. Мне было так больно и боль была настолько острой, что я будто окаменел. Боль, словно маской, сковала мое лицо. Я старался не смотреть на тех двоих, но знал, что Ричард не сводит с меня глаз, а Скотт, переместившийся поближе к двери, кивает головой.
Господи, лицо ее была так невинно, а огромные усталые глаза так прекрасны, даже несмотря на размазанную тушь!
А тем временем маска боли все сильнее и сильнее стягивала мне лицо. Я чувствовал ее каждой своей клеточкой, чувствовал, как она сжимает горло. Но — о чудо! — боль вдруг отступила и постепенно растаяла, как будто кто-то снял ее невидимой рукой.
— Это мы уже проходили — ответил я. — Все, что ты говоришь и делаешь, может означать две абсолютно противоположные вещи!
Мы посмотрели друг другу в глаза, и тут неожиданно между нами что-то произошло. Что-то очень, личное. Может, ее взгляд слегка смягчился, может, на долю секунды нам показалось, что мы одни в комнате, а может, я просто застал ее врасплох и заронил в ее голову то, о чем она даже не думала. Ей пришлось собраться с духом, чтобы заговорить, и слезы снова покатились по ее щекам.
— Моя жизнь рушится. Рассыпается на мелкие кусочки, — прошептала она. — И все кругом рушится, как стены Иерихона. Мне необходимо, чтобы ты вернулся и ждал меня там.
Ричард со Скоттом восприняли это как намек. Ричард даже нагнулся и поцеловал ее в щеку, а Скотт стал осторожно подталкивать меня к двери.
Я вышел в сад, сам не понимая, зачем это делаю, и стоял, глядя в никуда и чувствуя абсолютную пустоту в голове. Я слышал, как Ричард говорит ей довольно холодно и очень по-деловому:
— Ну а ты уверена, что…
— Со мной все будет в порядке, — устало отозвалась она. — Только уезжайте поскорее. Обещаю тебе. Я не сбегу из отеля. Я буду отвечать на звонки. Я точно останусь здесь. Можешь поручить наблюдение одному из своих громил, но чтобы не попадался мне на глаза. Только оставь меня в покое!
— Хорошо-хорошо, моя дорогая! Звони нам в любое время дня и ночи.
Я стоял, тупо уставившись в стеклянную дверь центрального холла отеля. Тишину теплой ночи нарушало лишь стрекотание цикад. Треугольник неба над высокими кирпичными стенами окрасился в фиолетовый цвет.
— Послушай, это лучший выход из положения, — произнес Скотт, напустивший на себя в соответствии с обстоятельствами скорбный вид.
— Что, оставить ее в таком состоянии? — не сдавался я.
— Здесь у нас свой человек. Присмотрит за ней. Сейчас он в баре. С ней все будет хорошо.
— Ты уверен? — продолжал настаивать я. Послушай, друг, это именно то, что ей надо, — сказал Скотт. — Она в порядке. Я ее знаю.
«Ты ее знаешь».
Отойдя от него подальше, я прикурил сигарету. Очень интимные движения: наклон головы, руки домиком над колеблющимся огоньком зажигалки. Можно даже на секунду забыть о непрошеных гостях.
Ричард вышел во двор и направится ко мне, осторожно оглядываясь на Лизу.
— Ты все правильно делаешь, — заявил он.
— А ну, осади назад, засранец! — воскликнул я.
— Ты ведь любишь эту женщину? — ледяным тоном спросил Ричард. Глаза его превратились в две узкие щелки под густыми бровями. — Ты готов разрушить все ради нее? Она вернется в Клуб лишь при одном условии. Ты должен ждать ее именно там.
— Подыграй же нам, Эллиот, — произнес Скотт, — для ее же блага.
— Вы что, парни, уже все наперед рассчитали?
Я обернулся, чтобы посмотреть на Лизу. Она успела встать с кресла-качалки и подошла к французским окнам, неуверенно ступая ногами в плохо застегнутых босоножках. Выглядела она абсолютно раздавленной и разбитой. Я бросил под ноги окурок и ткнул пальцем в ее сторону:
— Через пару дней?
— Я сдержу свое слово, — кивнула Лиза.
Мне ужасно хотелось сказать ей, что мне плевать, вернется она или нет. Мне хотелось обозвать ее самыми грязными словами и на всех языках, которые я знал. Но все эти слова не годились для нее. У нее было одно имя. И имя это — Лиза. Однажды она уже солгала, в чем призналась в то первое утро в отеле. И теперь больше никакой лжи, никаких обещаний, никаких обязательств.
И все же я чувствовал, что сейчас рушится нечто очень важное для нас, а, потому больше не мог смотреть ей в глаза. Словно приоткрылась потайная дверь, и что-то ужасное, находившееся за этой дверью, то, чего я до смерти боялся всю свою жизнь, теперь поджидало меня на пороге.

29. 
Лиза. Разговор с «ангелами» 

Мы хотим от тебя только одного: объяснить нам все, дать нам возможность понять, как ты могла такое выкинуть. 
Это была грязная дыра, притон, кабак — убогая ловушка для туристов, оформленная как прогулочная дорожка со скамьей для посетителей у одной из стен и с ярко освещенной узкой сценой за баром напротив.
И еще там танцевал, если можно так выразиться, мужчина, похожий на гигантскую женщину. Он шаркал ногами в шелковых шлепанцах, а лучи света причудливо падали на ее/его белое шелковое платье, щеки под толстым слоем румян, белый парик из стекловолокна безжизненные, устремленные в пустоту глаза. Она/он танцевала одна перед зеркалом, напевая себе под нос ритмичную мелодию, искаженную раздолбанными динамиками. И вот так она он раскачивалась перед зеркалом под колыхание серебристого боа вокруг гладких сильных рук, и зрелище это было настолько чувственным, насколько и ирреальным. По крайней мере, для меня. Ты просто ангел. Ты все превращаешь в театр одного актера. Я тебя боготворю.
Я хочу сказать, ты учитель, ангел-хранитель всей системы, и ты просишь меня не задавать лишних вопросов! 
Я сидела, бессильно прислонившись к стене, и следила за тем, как она шаркает своими ножищами, смотрела на розовую щель накрашенного рта, на ничего не выражающие глаза под сенью накладных ресниц. Из-под потертой красной бархатной занавески, скрывавшей крошечную уборную, по полу текла тонкая струйка мочи, впитываясь в вонючий грязный ковер на узкой полоске пола. В воздухе витал едва уловимый смешанный запах жареных блинов, косметики и грязной одежды. Как ни странно, все это напомнило мне мраморных ангелов в церкви, держащих на вытянутых руках чаши со святой водой. Ангелов, таких больших, гладких и безупречных, какими и должны быть высшие существа.
Казалось, я сидела здесь целую вечность.
Как ты могла так с ним поступить, с ним, с ним. Я хочу сказать: почему ты так сделала? Зачем играла с ним в рискованные игры? Ты что, думаешь, этим парнем можно манипулировать? Использовать его? Ведь ты сама учила, что ни в коем случае нельзя недооценивать психологический динамит, с которым мы имеем дело. 
Две стодолларовые банкноты — и пожалуйста, заведение не закроют. Десять, одиннадцать, двенадцать бутылочек пива, какие подают в ночных клубах. На Бурбон-стрит стало совсем безлюдно, и единственным посетителем, кроме меня, в этом клубе, в этой дыре, в этом кабаке, на этой аллее, в этой антицеркви, в этой катакомбе был какой-то тощий мужчина в клетчатом пиджаке, согнувшийся над своим стаканом в другом конце бара.
Ну как ты могла такое выкинуть? 
Время от времени в бар заходил зазывала. Но меня никто не беспокоил. На усыпанной мишурой полоске сцены, над рядами тускло поблескивающих бутылок лениво раскачивались взад-вперед все новые особи мужского/женского пола: обнаженные плечи, гладкие розовые руки, оборки, виднеющиеся из-под расшитого блестками грязного шелка, стоптанные туфли — торжество искусственных эстрогенов.
Но что будет делать теперь этот парень? Похоже, он собирался получить новый чувственный опыт, а ты его притормозила и обрубила все концы. Ты что, специально опустила занавес? Я хочу быть терпимым, но разве ты проявила бы терпимость, если бы я, например, решил круто развернуться и взять с собой, например, Диану, или Китти Кантвелл, или кого-то еще? Как думаешь, Мисс Перфекционистка, ты проделала бы тысячи миль, чтобы обсудить это со мной? 
Теперь я уже не была вполне уверена, смогу ли самостоятельно добраться до дома. Необходимо было остановиться и хорошенько подумать, восстановив в памяти проделанный маршрут. Похоже, два квартала сюда, а потом — туда. А как насчет приставленного ко мне цепного пса? Интересно, появится ли он, если я вдруг шлепнусь лицом в грязь?
Сейчас речь идет не о расходах или о разговорах, которые могут пойти на острове. Подумай об этом человеке и о том, что ты с ним сделала. Что мы теперь скажем Мартину, черт побери?! Ведь именно Мартин послал его к нам! 
С трудом поднявшись со скамьи, я попыталась понять, смогу ли дойти до дома без посторонней помощи. Оказавшись на боковой дорожке, я спросила зазывалу, где тут поблизости телефон. Опустив глаза, я вдруг заметила, что на мне эти жуткие плетеные босоножки, которые мы давеча приобрели на дешевой распродаже. Эллиот тогда выглядел просто потрясающе в шортах хаки, белой рубашке и белых же теннисных туфлях.
Единственное, что мы хотим знать: зачем? Зачем ты это сделала? Мы просим у тебя только одного: возвращайся, садись в самолет и возвращайся, помоги нам вернуть его, а потом мы просто сядем и все спокойно обсудим. 
И вот я уже на улице — в этих жутких босоножках и в чем-то типа плаща, а именно в темно-красном пончо, которое, как я смутно припоминаю, купила в Сан-Франциско в магазинчике под названием «Американ бой» на Кастро-стрит, со мной еще была моя сестра, которая непрерывно твердила: «Мне все равно, но когда я оказываюсь среди них, то мне становится не по себе». Она имела в виду гомосексуалистов. Ей бы не мешало увидеть этих ангелов! Моих ангелов. Конечно, для Нового Орлеана пончо было слишком теплым, даже несмотря на прохладу весенней ночи. По словам Эллиота, оно было просто шикарным, и теперь я вдруг вспомнила, почему его надела. Под ним на мне практически ничего не было.
Когда меня начало рвать, я испортила чудное платье, свое любимое платье, свое самое любимое платье. Платье было безнадежно погублено, то самое платье, что было на мне, когда мы танцевали, когда занимались любовью на заднем сиденье, когда спали на ворохе одеял в Монтелеоне, и тогда, когда ехали обратно.
Все, про платье можно забыть: изорванное и испачканное, оно валяется на полу в ванной комнате. А потому когда я вылезла из постели, то решила просто взять и надеть это пончо. Замечательно! А под пончо на мне была короткая сорочка из хлопка.
И больше никакого нижнего белья. Сказочное, запретное чувство тайной обнаженности. Да и какая разница! Я вся открыта для любви, а там, внизу, на мне ничего не надето.
Ты ему это должна, ты нам должна. Садись вместе с ним на самолет. Господи, это самое малое, что ты можешь сделать! Поехали с нами! 
Итак, я стояла на Бурбон-стрит, причем абсолютно пьяная, и на мне было темно-красное пончо, а под ним — абсолютно ничего, кроме крошечной сорочки. И в карманах у меня было полно денег, очень много денег. Стодолларовые банкноты и куча монет. Я швырялась деньгами точь-в-точь как Эллиот: складывала бумажку и протягивала ее другому человеку с милой улыбкой, словно все это для меня пустяки. И одна из этих женщин/мужчин, крупная красивая брюнетка с писклявым высоким голосом, как у детской электронной игрушки, уселась рядом, назвала меня «сладенькой» и говорила со мной. Вся такая розовая и гладкая, совсем как ангел или гигантский тюлень. Все зависит от…
Неужели тебе на все наплевать? А ты знаешь, чем рискуешь, отказываясь вернуться с нами? 
Да, все они сделали себе операции. Эти девочки. Эти ангелы. Делали они это постепенно: одну часть тела за другой. У нее все еще сохранились яйца, которые она крепко привязывает к промежности, а член прячет, стягивая между ног, так чтобы он не высовывался во время исполнения стриптиза, а еще у нее уже выросли груди и она колет себе эстрогены.
Она знает, что красива, что очень похожа на хорошенькую мексиканку, прекрасно понимающую, что она гораздо привлекательнее своих братьев и сестер; именно поэтому она получила место старшей официантки в придорожном ресторанчике и теперь носит черное платье с глубоким вырезом, с оборками внизу и подает гостям меню, в то время как все остальные работают поварами и посудомойками. Такая вот неземная красота — Мисс Вселенная в царстве кастрюль и сковородок.
Послушай, мы хотим понять, мы очень хотим. 
Но кастрация — и только ради этого?!
— Но ты ведь не допустишь, чтобы они… Я хочу сказать, они же не отрежут тебе яйца?
— Сладенькая моя, мы не думаем, что эти причиндалы подходят для дам. Кстати, тут есть телефон.
— Вы что-то сказали?
— Телефон, моя сладенькая. Сладенькая моя… — И дальше, словно мы уже влюблены: — Кто-нибудь может приехать тебя забрать?
Ну и как это назвать, если не сексуальным домогательством?! Ты воспользовалась своим преимуществом, своим положением. Хочешь услышать правду? Так вот, ты вела себя как самая настоящая эгоистичная, эмоционально неустойчивая, чертова взбалмошная бабенка! 
— Который час?
— Два часа. — Взгляд на дешевые наручные часы.
Два ночи. Вот уже семь часов, как уехал Эллиот. Сейчас мы могли бы быть в Мексике. Направляясь в Панаму. Через Сальвадор.
Как думаешь, что творится у него в голове? Он на два года бросает дела, отказывается от карьеры и обычной жизни, а его леди-босс приспичило прогуляться по Новому Орлеану. 
— Сладенькая моя, мы уже закрываемся.
Тогда прямиком в клуб «Дрим герлз». Посмотрим, хватит ли у меня духу. Нестройные звуки музыки на сцене за рядами бутылок. Ну а теперь у них вырастут усыпанные блестками шелковые крылья, и они дружно вылетят через черный вход прямо в темное сырое новоорлеанское небо, навеки покидая эту убогую часовню. (Хотя, конечно, на таком расстоянии и под покровом ночи нам, смертным, они могут показаться всего-навсего гигантскими летающими тараканами.) А зеркала равнодушно отражают столы и скамейки, где я сижу в полном одиночестве.
На улице горы мусора, огромные блестящие зеленые пластиковые мешки, доверху набитые мусором. Тараканы. Не думай о тараканах!
Жуткая вонь из киоска с китайской едой, парочка, идущая в обнимку: девушка в белых шортах и бюстгальтере и парень в рубашке с коротким рукавом, оба сосут пиво из больших коробок типа молочных. Сколько пива! Не мешало бы и мне хлебнуть пивка! Пиво такое чудесное на вкус! Пиво «Миллер». Эллиот считает, что лучшее американское пиво — это «Миллер», лучшее импортное — «Хайнекен», а лучшее в мире — гаитянское.
Просыпайся, Эллиот! Мы будем ехать всю ночь и к утру окажемся в Мексике. Ну почему он не взял с собой паспорт! Мы могли бы уже быть в Нью-Йорке и ждать рейса на Рим. И тогда они ни за что нас не поймали бы!
Это на редкость неосмотрительно, это нарушение контракта, преступное непонимание тонкости данного механизма, степени уязвимости… СЕЙЧАС ЖЕ ПРЕКРАТИ! 
А потом из Рима в Венецию. В мире нет лучшего города для прогулок! И тараканы не такие большие.
— Где здесь телефон? Вы мне не подскажете, где здесь можно найти телефон?
Бар на углу еще работает. Это другой бар. Нет, тот самый. Тот самый бар, где мы сцепились по поводу фильма «Прелестное дитя». Тот самый бар, где мы пили виски и джин, перед тем как отправиться в ресторан «У Майкла», и Эллиот еще сказал… Все, что говорил Эллиот. Вкус Эллиота. Прикосновение к его водолазке, обтягивающей мускулистую грудь. Рот Эллиота. Улыбка Эллиота. Эти голубые глаза, волосы в каплях дождя, и опять эта неподражаемая улыбка… Его поцелуй.
— Сюда, сюда, сладенькая!
(«Она здорово надралась», — «Она в порядке, в порядке».) Не-е-е-ет! Не в порядке!
Я опустила в телефон-автомат несколько четвертаков — один за другим, один за другим. Хотя не думаю, что мне надо было тратить столько монет. Напряги память! Сосредоточься! Похоже, надо бросить один четвертак и ждать ответа оператора. По правде говоря, я не звонила с платного телефона уже… три дня — или нет? Если через семь лет там остался прежний номер… А почему бы и нет? Ведь ничего не изменилось, все осталось на своих местах. 415-863-0422. В Сан-Франциско звонит телефон. Здесь сейчас два часа ночи, ну, тогда там всего лишь двенадцать. А в двенадцать Мартин Халифакс еще не спит.
Из бара вышел мужчина в совершенно ужасном костюме из полиэстера. Соломенная шляпа, тонкая белая рубашка, надетая поверх майки. Наверное, служитель культа, приехавший на конвент из Атланты.
Ох, как легко мы судим о людях, чья одежда нам не по вкусу! Но для местного слишком уж он аккуратный, весь какой-то наглаженный.
Ага, а вот и охранник Клуба, стоит, прислонившись к фонарному столбу. Хотя откуда мне знать? И все же здесь, на Бурбон-стрит, в два часа ночи, это единственный парень с загаром на миллион долларов, ровной белозубой улыбкой, в дизайнерских джинсах и в розовых теннисных туфлях. Все верно. Мы ведь не берем на работу уродов! (А телефон в Сан-Франциско продолжает звонить.) А еще тех, кто разгуливает в пончо, надетом прямо на голое тело, и в дешевых плетеных босоножках.
— Привет!
— Мартин?
— Да, это Мартин. А кто говорит?
Ты меня хорошо слышишь? Мартин, ты должен мне помочь. Мартин, ты нужен мне! — (Необходимо сообщить Мартину. Ведь именно Мартин послал его сюда. Черт побери, что мы скажем Мартину?! Она соскочила и выкрала Эллиота Слейтера!)  — Мартин, ты нужен мне, как никогда! Мне необходимо с тобой поговорить.
— Лиза, это ты? Лиза, ты где?
— Мартин, я в Новом Орлеане. Прямо сейчас стою на Бурбон-стрит. И на мне только плащ-пончо и эти ужасные босоножки. И сейчас два ночи. Мартин, пожалуйста, помоги мне! Пожалуйста, приезжай! Я возмещу каждый цент, деньги — не вопрос. Ты можешь сесть на первый самолет и приехать сюда? Мартин, я понимаю, что слишком многого от тебя хочу. Понимаю. Понимаю, что прошу тебя все бросить и проделать две тысячи миль, чтобы мне помочь. Мартин, одной мне не справиться! Ты приедешь?
— Лиза, где ты остановилась? Можешь точно сказать, где ты?
— Отель «Мари Лаво», рю Сен-Анн, любой таксист знает. Я поселилась в бывшем домике для прислуги на заднем дворе под именем миссис Эллиот Слейтер. Ты приедешь?
— Миссис Эллиот Слейтер?
— Мартин, я совершила ужасную вещь. Я навредила Эллиоту Слейтеру. Мартин, я все испортила, всех предала! Предала все, во что мы верили! Ты так нужен мне! Пожалуйста, помоги!
— Лиза, я приеду сразу, как только смогу! Я сейчас же звоню в аэропорт, а ты отправляйся к себе в отель.
Ты сможешь поймать такси? У меня там есть свои люди. Если хочешь, они тебя подбросят…
— Мартин, ну, с этим я как-нибудь справлюсь. Справилась неделю назад, справлюсь и сейчас.
А кроме того, ко мне ведь приставлен охранник. Шикарный мускулистый охранник с белоснежной улыбкой, в расстегнутой рубашке, в обтягивающих джинсах, подчеркивающих размер члена и создающих впечатление, что тот стоит, хотя это вовсе не так. Похоже, я опустила в телефон-автомат все содержимое своего кошелька. Хотя вроде бы нет. У меня же нет кошелька. И опустила-то я всего несколько четвертаков. Этот автомат просто жрет четвертаки. Чудесная расточительность молодости!
— Отправляйся обратно в отель — и прямо в постель.
А я приеду сразу, как смогу. Обещаю. Если получится, то приеду, когда ты будешь видеть еще десятый сон.
— Мартин, я совершила ужасную вещь. Я навредила Эллиоту Слейтеру. Сама не знаю, зачем я это сделала.
— Лиза, я уже еду!
Мужчина в костюме из полиэстера явно отирался около телефонной будки. А охранник тоже не дремал — считал мои четвертаки.
Да, он точно из Клуба. Разве прекрасный незнакомец в дизайнерских джинсах будет красть у дам четвертаки?
— Да ты настоящая милашка! Ты это знаешь? Самая хорошенькая мордашка в этом городе!
Да он просто миляга. Типа тех, что толкают вашим родителям пылесосы или страховки на случаи смерти.
А вот и столик в баре. Теперь можно присесть. Нет. В бар нельзя! Мне надо прямо домой! Завернуть за угол. Пиво в ящике со льдом. Нет никакого пива. Одежда Эллиота. Нет, они ее тоже забрали.
— А как насчет того, чтобы пропустить со мной стаканчик, куколка?
Охранник подходит поближе. Подмигивает:
— Добрый вечер, Лиза.
Да пошел ты!
— Такая милашка — и совершенно одна. Почему бы тебе не выпить со мной?
— Благодарю. Вы очень добры.
Охранник походит еще ближе.
— Нет, я принадлежу к очень строгому религиозному ордену. Нас круглые сутки охраняют молодые люди. Видите, вон там один из них? И нам не разрешают разговаривать с посторонними.
— Лиза, мне проводить тебя до отеля?
— Можешь забыть об этом, если не найдешь мне упаковку пива «Миллер», до того как мы вернемся в отель. — Спокойной ночи, сладенькая.
— Ну давай же, Лиза!
Спокойной ночи, ангелы!

30. 
Лиза. Любовь и идеалы 

— Почему бы нам не начать сначала?
Мы сидели в укромном уголке в маленьком итальянском ресторанчике. Мартин казался таким спокойным, таким уверенным в себе. Время добавило седины на его висках, мазнув и брови, что сделало его взгляд еще более пытливым, открытым и выразительным. Но во всем остальном это был тот же Мартин. Он крепко держал меня за руку и, похоже, вовсе не собирался ее выпускать, по крайней мере до тех пор, пока не убедится, что я в порядке.
— Они ведь звонили тебе? — спросила я. — Когда нас разыскивали.
— Нет, не звонили, — мгновенно отреагировал он. Это лишний раз говорит о серьезности проблемы.
Они не хотели, чтобы ты узнал о том, что я натворила. Ведь это ты тренировал Эллиота и послал его к нам. Похоже, они собирались все сохранить в тайне. Это было чистым безумием с моей стороны — думать, что они тебе звонили.
Я тихонько потягивала белое вино, прилагая титанические усилия, чтобы удержать все съеденное и выпитое в желудке, что было весьма нелегко с учетом вчерашних излишеств и изнурительной поездки в аэропорт. Узнав, что он прилетает ближайшим рейсом, я решила встретить его прямо в аэропорту. В этом ресторанчике мы с Эллиотом еще не бывали, хотя заведение это находилось сразу за углом. Эллиоту наверняка понравилась бы телятина, которую здесь подавали. Мартин прихлебывал кофе, стараясь выглядеть невозмутимым.
— Ох уж этот Новый Орлеан, — с легкой улыбкой покачал он головой и, шутливо нахмурившись, добавил: — Кофе с цикорием.
— Я могу попросить принести тебе нормального кофе, — предложила я.
— Не стоит. Мы, мазохисты, любим плохой кофе, — сказал он, еще сильнее сжав мою руку. — Расскажи мне об Эллиоте. Расскажи мне все — с начала и до конца.
— Сама не знаю, что пошло не так. Не знаю, насколько далеко я зашла. Будто со мной случилось нечто такое, что я была не в силах контролировать. Честно говоря, я полностью потеряла контроль над собой. Я предала то, во что учила верить других.
— Лиза, расскажи мне все. Так, чтобы мне было понятно.
— Мартин, я выкрала его. Сумела получить его вещи. Велела ему одеться. Села вместе с ним в самолет. Заставила его поверить в то, что в нашем Клубе это обычная практика: взять раба с собой, а потом вернуть обратно. Приехала сюда, в Новый Орлеан, и целых пять дней… ну, не знаю… может, и больше… мы просто… мы просто делали, что хотели. Ходили танцевать, развлекались и даже уехали ненадолго в Даллас… И, боже мой, мы делали много такого, о чем даже не мечтали… — Тут я остановилась. Меня снова захлестнули эмоции, и я потеряла нить разговора. — Я совершила ужасную вещь, — продолжила я. — Нарушила условия контракта. Я предала его, Мартин. Предала Клуб, предала тебя.
Мартин обратил на меня спокойные глаза с легким прищуром: его обычная манера показать собеседнику, что он весь внимание. При этом лицо его сохраняло все то же невозмутимое выражение.
— Где сейчас Эллиот? — поинтересовался он.
— В Клубе. Они приехали и забрали его обратно. Это было ужасно. Они действовали совсем как пара копов. Ричард и Скотт. Я хочу сказать, словно работали на долбаное Бюро. Совет директоров в хороших руках. Конечно же, они заверили меня, что я не уволена. По словам мистера Кросса, если в Клубе и есть незаменимый человек, так это я, Лиза. Они просто хотели, чтобы я вернулась. Увезли Эллиота, и один Бог знает, что творится сейчас у него в голове.
Мне вдруг стало трудно говорить. Словно кто-то холодной рукой сдавил горло. Я не смотрела на Мартина, а сидела, тупо уставившись в тарелку. Я хотела было взять бокал с вином — и не смогла. Не смогла!
— Почему ты замолчала? — спросил он, наклонившись, чтобы заглянуть мне в глаза. Теплые, сухие пальцы.
— Мартин, помоги мне, — прошептала я.
— Лиза, я ведь не доктор. И ты это знаешь. Но я очень хороший слушатель и хочу, чтобы ты рассказала все с самого начала. Все-все — до мельчайших деталей.
Я молча кивнула. Господи, но как больно вспоминать, воссоздавать картину тех пяти дней, стараться, чтобы меня поняли. Похоже, я сейчас заплачу. Прямо здесь, в ресторане. Я плакала в отеле «Двор двух сестер». Плакала в мотеле. И вот опять плачу. За эти пять дней я пролила больше слез, чем за предыдущие десять лет.
— Хорошо, Мартин. Но сперва ты должен мне что-то сказать, — начала я, сжав его руку в своих ладонях. — Мне необходимо это знать!
Мартин слегка напрягся, но не испугался, в отличие от Эллиота, которого мои слезы там, в отеле, повергли в ужас.
— Мартин, как думаешь, мы правильно сделали? Или это очень плохо? Как думаешь, мы ведь, правда, хорошие — как говорим сами себе? Мы ведь нормальные — как говорим всем остальным? Или мы испорченные, свихнувшиеся создания, не заслуживающие снисхождения? Мартин, разве мы плохие?
Он долго-долго на меня смотрел, явно пытаясь скрыть свое удивление, а возможно, и обиду.
— Лиза, и ты еще спрашиваешь?! — ответил он. — Ведь я сказал тебе все, что об этом думаю, в первый же вечер, когда ты приехала в мой Дом в Сан-Франциско.
— Мартин, я хочу услышать еще раз. Ну пожалуйста! А вдруг я тогда чего-то не поняла.
— Лиза, что до меня, то Дом — свидетельство моего нежелания считать себя плохим человеком, нежелания казаться или слыть плохим из-за своих сексуальных пристрастий. И ты это знаешь.
— Но то, что мы делаем: это хорошо или плохо?
— Лиза, мы избавили людей от необходимости рыскать по улицам и обшарпанным меблирашкам в поисках экзотического секса: мы избавились от дешевых проституток и второразрядных сутенеров от всех тех, кто в далеком прошлом делал из нас преступников и попрошаек. И кто скажет, что это плохо?! Ты сразу поняла это, как только переступила порог Дома, а ведь с тех нор ничего не изменилось. Клуб — величайшее творение, основанное с учетом тех же принципов и под строгим контролем. И смею заметить, что Клуб еще ни разу не подвел ни одного из тех, перед кем распахнул двери.
— Ну, он подвел Эллиота Слейтера, — возразила я.
— Хмм… Я удивляюсь! Но что ж такого могло произойти, чтобы ты так резко изменилась и потеряла веру в наше общее дело?
— То-то и оно. Ума не приложу! Все рушится, разваливается на куски. Вот я знаю, кто я такая, а вот — уже нет. Я сама не своя и не понимаю, что происходит.
Мартин внимательно за мной наблюдал. И выжидал. Но если я скажу еще хоть слово, это будет все тем же повторением вызубренного урока. Он сказал: начинай. Но с чего начать? И как?
— Лиза, — мягко произнес Мартин, — мы уже много лет не говорили по душам, ведь прошла целая вечность с тех пор, как ты вошла в мой кабинет и я рассказал тебе о Доме. Но я помню все. Помню, какой ты тогда была: прелестной юной девушкой, хотя и не такой красивой, как сейчас. У тебя было такое умное — и в то же время невинное — лицо, что во время первого нашего разговора я забыл обо всем, а со мной такое не часто случается.
— Я не забыла тот вечер, — проронила я.
Мне хотелось вернуть все назад. Возродить чувство первооткрывателя, возродить успокаивающую атмосферу Дома: иллюзию стабильности, реализованной мечты.
— Мы говорим с тобой о любви и идеалах, — вздохнул Мартин. — А еще о моем глубоком убеждении, что в один прекрасный день люди перестанут решать деликатную проблему альтернативного секса при помощи подонков или, в лучшем случае, полиции.
Я молча кивнула.
— Помню, как спрашивал тебя, способна ли ты полюбить людей, переступающих порог моего Дома, — продолжил Мартин. — А помнишь ли ты свой ответ? Ты сказала, что на самом деле не против любителей сексуальных приключений, которые не причиняют вреда другим. Сказала, что тебе жаль распахивающего пальто старого извращенца в парке, парня в автобусе, трущегося о хорошенькую девушку, но не осмеливающегося с ней заговорить. Ты жалела трансвеститов и транссексуалов. А еще сказала, что ты — это они, а они — это ты. И так было всегда. С тех пор, как ты себя помнила. — Он отодвинул чашку с кофе и перегнулся ко мне через стол. — Ну и когда ты со мной этим поделилась, — продолжил он, — я подумал: эта девочка в душе так же романтична, как и я, но гораздо невиннее меня. Возможно, чуть-чуть ненормальная. Я разглядел твою мощную сексуальность, которая сформировала и, вероятно, даже закалила тебя. Более того, ты сумела привнести в наш Дом какую-то удивительную духовность. И все же в тот вечер я не смог поверить тебе до конца.
Чудесные слова. Но для меня они значили нечто большее, поскольку именно так я и описала свой прошлый опыт Эллиоту. Живое свидетельство того, чего никогда не было на самом деле. Свидетельство провала всех попыток вдолбить мне в голову, что секс — это плохо.
— Но два года спустя, — продолжил Мартин, — когда ты уже работала в Доме по уик-эндам и не хуже меня узнала всех наших гостей, я вдруг понял, что ты имела в виду. Нет, это не только умение изящно разыграть сценарий доминирования и подчинения. Нет, это было то, что тебе действительно нравилось. Я понял: в том, что касается секса, нет ничего, способного вызвать у тебя отвращение, смущение или неприятие. Нет, тебе так же, как и мне, претили только настоящая жестокость, грубость, нанесение телесных повреждений другому человеку. Ты оказалась именно такой, какой себя и считала. Но я хорошо понимал — слишком хорошо, — что такая любовь не может длиться вечно.
— Нет. Все совсем не так, — перебила я Мартина. — Это не они изменились. И не я. Скорее, здесь вмешались какие-то высшие силы.
Мартин пригубил вино, до сих пор стоявшее нетронутым, а потом произнес:
— Ну ладно. Тогда начни с того момента, когда все пошло наперекосяк. А я посижу и послушаю. Я ведь слышал не менее тысячи подобных историй.
Наклонившись вперед, я положила голову на руки и закрыла глаза.
— Похоже, все началось еще во время моего отпуска, — начала я. — По дороге домой я, спрятавшись ото всех в отеле в Далласе, посмотрела на видео один фильм. О нью-йоркских цыганах. Фильм назывался «Анжело, любовь моя». Они были такими жизнелюбивыми, эти цыгане. И чтобы они ни делали, все равно оставались очень естественными. Понимаешь, они воровали, мошенничали, лгали, но жили полной жизнью в своем закрытом сообществе, и жизнь, с их вековыми традициями, была такой целостной! И ужасно не хотелось, чтобы с ними хоть что-то случилось, чтобы они, не дай бог, стали частью общего стада.
— Как ты у себя в Клубе?
— Ну конечно, именно так я и должна была подумать.
Это их мир, а это — мой. Но все было немножко по-другому. Словно у них было то, чего никогда не было у меня. Словно той тайной жизни, нашей жизни, о которой я мечтала еще ребенком, и не было вовсе. Ты ведь знаешь, моя голова всегда была набита всякими фантазиями. И чувство отчаяния…
— Конечно-конечно…
— Ну да ладно. Это было в отеле. И мне вдруг ужасно захотелось обратно в Клуб. Я срочно должна была там укрыться. А потом фотография, снимок в личном деле Эллиота. Я хочу сказать, конечно, фотография не имела никакого отношения к фильму, но, когда я ее увидела, у меня будто что-то щелкнуло в голове…
— Продолжай.
— Понимаешь, я всегда считала, что на женщин, в отличие от мужчин, зрительные образы действуют не так сильно. Ну, это старый спор, но когда я увидела фото… Просто фото…

31. 
Лиза. «Смерть коммивояжера» 

Уже начинало темнеть. Но мы все говорили и говорили.
Мы переходили из кафе в кафе: здесь выпивали по бокалу вина, там — по чашечке кофе. И теперь брели себе потихоньку назад в отель, а город сиял и горел в лучах заходящего солнца. Такое можно увидеть только в Новом Орлеане. Вполне вероятно, что и в Италии солнце не менее ослепительно, хотя не знаю, не знаю. Зачем думать о Венеции, если мы в Новом Орлеане?  И действительно, здесь сейчас чудо как красиво: затейливые ограды старинных особняков, зеленовато-белесые ставни, поросший мхом красный плитняк под ногами.
Я выплескивала наружу все, что со мной произошло, в мельчайшим деталях описывала наши разговоры с Эллиотом, рассказывала о том, как мы танцевали, как ездили в Даллас. А еще о том, как занимались любовью, как решили купить здесь дом, о телевизионных программах, которые смотрели вместе, и о всех тех дурацких вещах, которые мы вытворяли.
Мартин шел обнимая меня за плечи одной рукой, перекинув через другую плащ, пиджак и джемпер: не выдержав здешней жары, он постепенно, слой за слоем, освобождался от темной одежды из Сан-Франциско, но ни разу не пожаловался. Он терпеливо выслушивал мою исповедь, только изредка перебивая меня, чтобы задать наводящий вопрос типа: «А какую музыку исполняли там, в «Марриотте»?» или «А какую игру «Воинов» показывали?» Но на черта мне было знать, какую там показывали игру?! А еще: «Какой отрывок из книги он читал тебе у бассейна?» или «Что ты чувствовала. когда он улыбался?»
Когда Мартин чувствовал, что воспоминания ранят мне душу, то останавливался и ласково меня успокаивал.
Но я уже начала иссякать — так измотали и измучили меня все эти разговоры. Наконец мы вернулись в отель и зашли в темный бар на первом этаже. Мы заказали наши обычные напитки: ему — белое вино, мне — бомбейский джин со льдом, а потом вышли во двор и сели за один из кованых металлических столиков. Во дворике не было ни души.
— Сама не понимаю, как я могла такое выкинуть, — говорила я. — Я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, чем обусловлены все наши правила, поскольку сама их разрабатывала. Но и это еще не самое худшее. Самое худшее — другое. Если я вернусь туда и увижу, что он в полном порядке: переориентированный, интегрированный, ну не знаю, какую еще идиотскую терминологию здесь можно применить, то я этого точно не переживу. Нет, я не способна пройти через это снова. Что меня больше всего и пугает. Вот почему я не могу взять и вернуться назад, начать все с чистого листа, обсудить проблему с Ричардом и Скоттом, а это именно то, что они настоятельно советуют, и тем самым решить ее. Я знаю, что сойду с ума, стоит мне увидеть Эллиота или Клуб. Нет, тогда я наверняка свихнусь уже окончательно! Об этом не может быть и речи!
Тут я остановилась и посмотрела на Мартина. Он уютно устроился на кованом стуле, будто сидел дома в своем любимом кресле: правая рука задумчиво поглаживает нижнюю губу, сузившиеся глаза смотрят на меня с пониманием — казалось, он готов слушать меня вечно.
— И знаешь, что самое фиговое. Он способен на что угодно, — сказала я. — Он такой сексуальный. Такой чувственный. Неприкрыто чувственный. Ты даже не представляешь, как он ест. Он не ест, а вбирает в себя еду, будто занимается с ней любовью. И танцует он точно так же. Ты не поверишь! Люди расступались, чтобы посмотреть на нас. Я не знаю, что такого особенного мы делали. Да и какая разница! Я в жизни так не танцевала. Господи, а заниматься с ним сексом! Это что-то. Он способен играть любую роль. И жестокое садомазо, и традиционный секс, но такой пронзительный, словно электрическим разряд. И все же это было так, так…
— Так? — переспросил Мартин.
— Так чертовски нежно! Иногда мы прижимались друг к другу уже в полудреме, и это было как прижиматься к… Я даже не знаю… Нет, не знаю…
— А как тебе… — спросил Мартин шепотом. — Я хочу сказать, как тебе традиционный секс, — осторожно продолжил он, — без обычных ритуалов и атрибутики?
Вопрос Мартина не удивил меня, не застал врасплох. Может быть, потому что я весь день готовилась к ответу на него. Хотя я опять почувствовала себя крайне неуверенно — уже который раз за эту неделю, когда пыталась решить для себя этот вопрос.
— Хочешь, я тебе кое-что скажу? Такое же безумное, как и все остальное. Я ведь занималась этим впервые в жизни, — заявила я, бросив на Мартина вопросительный взгляд: способен ли он оценить всю необычность моего признания. — Нет, я вовсе не утверждаю, что у меня не было никаких фантазий. Я думаю, они будут всегда, как связь между удовольствием и болью, разрушить которую абсолютно невозможно. Но потом были моменты, словно вспышки, нет даже не моменты, а довольно длинные периоды, как в замедленной съемке, когда в постели были только он и я, а вот такого со мной прежде не случалось никогда. Никогда.
Тут я не выдержала и отвернулась. Звенящая тишина стала невыносимой. Я подняла стакан и пригубила ледяной напиток: у меня вдруг перехватило дыхание и слезы навернулись на глаза. Разбитые надежды. Если бы Эллиот был здесь, если бы мы были вместе… И внезапная острая боль от осознания невозможности всего этого.
Мартин притих на стуле, оставив тщетные попытки меня приободрить.
В маленьком садике, кроме нас, по-прежнему никого не было, только из бара доносился слабый шум. К нам потихоньку под пение цикад подкрадывалась жаркая южная ночь, о чем можно было судить по сгустившейся тени на стенах из красного кирпича. Небо над головой стало багрово-золотым, со стороны реки поплыли легкие облака.
Очень скоро окончательно стемнеет, листья деревьев заострятся и словно сожмутся, и все предметы превратятся в неясные силуэты. Затем тьма поглотит все вокруг. Нет, я не в силах вынести такую красоту. А потому снова разрыдалась. Судорожно и очень некрасиво. Похоже, плакать уже вошло у меня в привычку.
Мартин взял бокал и откинулся на спинку стула, вытянув вперед длинные ноги. Когда он заговорил, голос его прозвучал совсем тихо, будто он не хотел нарушать торжественную тишину ночи.
— Но как ты можешь не знать, что произошло? — спросил он.
— Господи, ну сколько можно повторять одно и то же! — воскликнула я. — Я действительно ничего не понимаю. Я как будто распалась на отдельные части, как будто всегда была никем и только сейчас это осознала. Как будто меня окружали не стены, а декорации и все было фальшивым от начала до конца. Я ведь тогда села с ним в самолет, совсем как человек, бросающийся в омут с головой. И все же я — это я и никогда уже не буду никем другим. Господи! Ведь я не разе честью справлялась с самыми непростыми ситуациями.
Мартин внимательно посмотрел на меня, а потом задумчиво кивнул. Похоже, он собирался что-то сказать, но передумал. Он матча сидел, потягивая белое вино, затем поставил бокал и тихонько прикоснулся ко мне кончиками пальцев.
— Хороша, — произнес он, словно решат для себя нечто важное. — Постарайся выслушать меня, причем очень внимательно. Твоя исповедь напомнила мне совсем другую историю. Короткий рассказ, который я когда-то читал. Его написала гениальная писательница Юдора Уэлти. Конечна я не могу воспроизвести все его художественные достоинства, но постараюсь передать как смогу.
— Ну так расскажи, пожалуйста, — попросила я.
— Ладно, — отозвался Мартин и слегка запнулся, будто собираясь с духом. — Рассказ называется «Смерть коммивояжера». Если мне не изменяет память, этот коммивояжер оказался на большой дороге после изнурительной болезни. Его тогда выходили в номере отеля совершенно чужие люди. И вот он опять один в безлюдном месте. У него начался жар, он заблудился, а машина застряла на обрыве. Ему ничего не оставалось, как обратиться за помощью, постучавшись в дверь стоявшего на отшибе дома. Дверь ему открыла женщина. Затем появился мужчина. Мужчина помог откатить машину и пригласил коммивояжера поужинать с ними. Не успел тот переступить порог дома, как понял, что там происходит нечто загадочное, нечто, чего он не мог постичь. Каждая деталь оказывала на гостя странное воздействие, словно у него внезапно начались галлюцинации. Самые простые слова, что произносили хозяева дома, неожиданно приобретали особый смысл. В какой-то момент коммивояжер даже почувствовал витающую в воздухе опасность. Но на исходе ночи коммивояжер неожиданно догадался, что же такое таинственное происходит в доме. Все объяснялось очень просто. Мужчина и женщина были женаты, и они ждали ребенка. Вот так. Самую обычную любовь двоих людей, ждущих прибавления в семье, он расценил как нечто невероятно таинственное. Ведь он так долго странствовал, что забыл об обычных радостях жизни и, столкнувшись с ними, не смог их распознать. Сдается мне, что-то подобное произошло с тобой, когда ты встретила Эллиота Слейтера. Лиза, ты просто влюбилась! По какой-то странной прихоти судьбы ты влюбилась. Ты разглядела в Эллиоте нечто, что символизирует для тебя любовь.
И когда эта любовь смела тебя, сбила с ног, ты инстинктивно отдала себя на ее милость, решив: пусть все идет как идет. Но, к твоему величайшему удивлению, любовь эта не умерла, а, наоборот, еще больше расцвела. Она становилась все сильнее и сильнее, так что ни убежать, ни скрыться от нее было невозможно. Любовь — всепоглощающее чувство. Она ломает жизни и разбивает сердца. Но есть люди, не ведающие, что такое любовь, ни разу в жизни не испытавшие ее. Хотя я не могу поверить, что ты, которая посвятила себя изучению любви во всех ее проявлениях, не смогла распознать обычную, нормальную любовь. Ты все знала. Знала с самого начала.
Я пыталась сосредоточиться на том, что говорит Мартин, но смысл ускользал, и меня захлестнула волна воспоминаний. Вот в нашу первую пьяную ночь Эллиот говорит: «Я люблю тебя», а я сижу точно каменная, не в силах разжать губ. Я как будто наглоталась таблеток, превративших меня в статую.
И тут мне показалось, что еще немного — и я не выдержу. Кто-то, совсем как тогда, наложил печать на мои губы. Я не могла говорить. Хотела, но не могла. И собственный голос вдруг показался мне каким-то чужим и ломким.
— Мартин, — начала я, изо всех сил стараясь не сорваться. — Мартин, я не могу любить мужчину, как обычные женщины. Просто не могу. Мне кажется, я исчезаю. Растворяюсь. Распадаюсь на отдельные части, словно механизм, работа которого зависит от тысячи маленьких колесиков и пружинок. Этот механизм неожиданно вышел из строя, и каждая деталь бесконтрольно вращается сама по себе. Нет, я не способна любить, как обычная женщина.
— Но ты можешь и просто обязана, — возразил Мартин. — Все, что ты рассказывала о времени, проведенном вместе с Эллиотом, — и есть нормальная любовь. Здесь и двух мнений быть не может. Хотя ты и сама знаешь, что я прав.
Я собиралась сказать «нет». Мне было очень важно это сделать. Привести массу самых разных причин, чтобы объяснить, что он слишком упрощает.
Мартин придвинулся ко мне поближе, так что на лицо его упал слабый свет, идущий из холла, и успокаивающе сжал мне руку.
— Можешь ничего не говорить. Ты все сама прекрасно знаешь. Однако есть в создавшейся ситуации нечто действительно неправильное.
— Да…
— Так или иначе, но ты чувствуешь, что любовь эта лишает права на существование тайную жизнь, жизнь в Клубе. И невозможно смешивать одно с другим. Если это настоящая любовь — между тобой и Эллиотом, — тогда то, что ты делала раньше, действительно плохо. Хотя все не так просто. Не так однозначно. Ты не имеешь права строго себя судить!
Я прикрыла глаза рукой и отвернулась. Я чувствовала: мы уже идем по краю пропасти, и сама испугалась этого, поскольку не ожидала, что подобные разговоры могут нас так далеко завести.
— Лиза, не пытайся убежать от себя, — увещевал меня Мартин. — Не ищи объяснений, не задавайся лишними вопросами и не вздумай убегать! Возвращайся в Клуб и скажи Эллиоту все, что говорила мне, все, что он хотел услышать в ответ, признаваясь тебе в любви.
— Мартин, это невозможно! — воскликнула я.
Мне необходимо было остановить распад собственной личности, подавить жуткое чувство, будто я разваливаюсь на куски.
Но тут мне в голову пришла странная мысль: а что, если Мартин прав и мы с Эллиотом сможем любить друг друга? А что, если то, что было хорошо с расчетом на один год, будет еще лучше с расчетом на десятилетия? Ради такого стоило умереть и воскреснуть обновленной! Но в этом-то и была загвоздка.
— Мартин, ты ведь знаешь, через что мне пришлось пройти! — продолжала упорствовать я.
— Ну как ты не понимаешь?! — рассердился Мартин. — Ведь то же самое можно сказать и об Эллиоте. Лиза, эта любовь зародилась в Клубе. Зародилась в укромном уголке твоей тайной жизни. Думаешь, с тобой могло случиться нечто подобное где-то еще? А как насчет Эллиота? Думаешь, с ним такое раньше случалось?
— Не знаю.
— Ну а я знаю. Эллиот любит тебя, прекрасно понимая, кто ты такая, и ты его тоже любишь, прекрасно понимая, что он собой представляет. Здесь вовсе не та ситуация, когда на одной чаше весов нормальная любовь, а на другой — экзотическая. У вас все наоборот, и об этом можно только мечтать: рядом любимый человек, от которого у тебя нет секретов.
Тут я остановила Мартина взмахом руки. Не так быстро! Я просто не поспеваю за ходом его мысли.
— Тогда отчего мне так трудно вернуться обратно? Какого черта я до смерти боюсь снова увидеть Клуб?
— Скажи, почему ты решила его увезти? — спросил Мартин.
Потому что там я не могла узнать его так хорошо, как здесь! Не умею смешивать два своих «я». Один Бог знает, как это удается другим! Скотту, например. Или Ричарду. Даже тебе. Ты можешь спать со своими любовниками, разговаривать с ними и спокойно переключаться с одного на другое…
— Но ведь все наши ритуалы для того и созданы, чтобы защитить тебя.
— Да! — вое кликнула я и сразу же замолчала. прижав руку к губам. Я сама от себя такого не ожидала, но на меня нахлынуло чувство обиды из-за того, что все так сложно, и одновременно будто снизошло озарение от этого простого «да». — У меня уже голова не работает, — пролепетала я дрожащим голосом, чувствуя, что вот-вот опять разрыдаюсь. В который раз. — Я не могу мыслить разумно, не могу поверить в то, что человек, прошедший, как и я, огонь, воду и медные трубы, способен полюбить!
В ответ Мартин не произнес ни слова, а только что-то промычал себе под нос.
Я стала судорожно рыться в сумочке в поисках носового платка и на секунду закрыла лицо рукой. Впервые за весь этот бесконечный день мне захотелось остаться одной.
— Понимаешь, у меня такое чувство, будто я поспешила сделать выбор, будто…
— Нов этом не было никакой необходимости… — начал Мартин, но остановился, не закончив фразы. Затем продолжил уже гораздо мягче: — Мне даже в голову не приходило, что тебя гложет чувство вины. Не знал, что тебе так плохо…
— Да нет же, — не сдавалась я. — Только не тогда, когда я в Клубе и выполняю свою работу. Тогда я вовсе не считаю себя плохой. Я верю в то, что делаю. Клуб — это воплощение в жизнь моей мечты. Клуб — это мое призвание.
Тут я остановилась, точно сама не ожидала. что смогу такое сказать. И все же это были те самые слова, которые я много лет произносила, обращаясь к другим, и которые постоянно звучали в моей голове. Клуб — это мой монастырь.
Но ведь все наши ритуалы для того и созданы, чтобы защитить тебя. 
Невидящими глазами я долго вглядывалась в темноту, но потом повернулась к Мартину. Он сидел неподвижно, лицо его оставалось таким же спокойным и понимающим. Ему и сейчас явно не изменила его обычная жизнерадостность.
— Но, согласись, призвание требует и изрядной доли самоотречения! — произнес Мартин.
— Я об этом как-то не думала, — ответила я безразличным тоном, хотя в глубине души была польщена, даже очень польщена, и почему-то слегка взволнована.
— Может быть, дело в нравственной стороне вопроса? — поинтересовался он.
Я кивнула, но промолчала.
— А ведь все было задумано иначе, — продолжил Мартин. — Все совершалось во имя свободы и, как мы тысячу раз себе твердили, во имя любви!
Я покачала головой, снова сделав ему знак помолчать.
— События развиваются слишком стремительно, — сказал я. — Мне нужно время, чтобы подумать.
Хотя это, конечно, было неправдой. Теперь я уже была абсолютно не способна думать, находясь в одиночестве. Вот почему я вызвала Мартина. И чтобы дать ему это понять, я протянула руку и крепко сжала его ладонь. Причем так крепко, что ему, должно быть, стало больно, но он продолжал сидеть как ни в чем не бывало.
— Знаешь, Лиза, мало кто из нас прожил жизнь, хоть раз не вступив в драматическую борьбу за свободу. И эта драматическая борьба — знамение нашего времени. Но, к сожалению, большинство из нас так и не достигли цели. Мы словно застряли на полпути, увязнув в трясине: мы успели отринуть мифы о морали, но так и не сумели хоть на шаг приблизиться к желанной утопии, притягивающей наши жадные взоры. И вот мы здесь: между Сциллой и Харибдой, между гнетущей, унылой католической моралью, впитанной нами с молоком матери, и призрачной картиной нового мира, где любовь во всех ее проявлениях не является грехом. Ты одержала множество впечатляющих побед, но если откажешься от Эллиота, поскольку, по-твоему, не имеешь права его любить, это будет непомерно высокой ценой!
Я продолжала упрямо молчать. Но каждое его слово находило отзвук в моей душе. Однако у меня не было сил ни говорить, ни двигаться, ни даже обдумать его слова. Мне было так грустно, ужасно грустно, и в то же время отчаянно хотелось избавиться от тоски, прогнать ее прочь.
И вот так в полной тишине томительно тянулись минуты.
На садик опустилась сладкая субтропическая ночь, только листья папоротников подрагивали в рассеянном свете фонариков да сонно клонились книзу ветки бананового дерева. Небо над головой было как черный бархат — и ни одной звезды.
Мартин легонько сжал мою руку, которая продолжала покоиться в его горячей ладони.
— Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, — сказал он.
— Что именно?
— Когда ты мне позвонила, я сразу же откликнулся на твой призыв. А теперь сделай то же для меня.
— Ты меня пугаешь, — нахмурилась я.
— Возвращайся в Клуб. Ступай к себе и позвони Ричарду, скажи, что хочешь вернуться, и попроси прислать за тобой самолет. А когда приедешь туда, то сразу же сделай две вещи. Наведи порядок в делах, чтобы задобрить мистера Кросса и сохранить хорошие отношения с Клубом. Затем отправляйся к Эллиоту. Скажи ему все, что говорила мне. Объясни ему, почему дала задний ход, почему не можешь принять решение, почему начала разваливаться по частям…
— Господи, это будет таким облегчением… сказать ему, все объяснить… — Тут я поняла, что снова плачу, прямо-таки захлебываюсь слезами. Ужас! Но я только кивнула и прикрыла глаза рукой. — Как бы мне хотелось, чтобы он сейчас был здесь!
— Ну, не так уж он и далеко. И я очень сильно подозреваю, что эту ситуацию он сможет разрешить гораздо лучше тебя, — произнес Мартин, еще сильнее сжав мою руку. — В идеальном мире необходимость такого выбора вряд ли возникла бы. Как ты правильно сказала, он мог делать все и так, и так. Но если ты сейчас не в состоянии, то скажи ему об этом прямо. Думаю, когда ты ему все скажешь, он поймет, что случилось. И он примет тебя такой. Какая ты сейчас.
— Вот в этом-то и проблема, — еле слышно пробормотала я. — Только у нас здесь полно проблем — шестьдесят, не меньше, — и как только мы беремся за решение хоть одной из них, я начинаю разваливаться на части. А что, если он снова выберет Клуб? Чтобы было как раньше. До того как я все изгадила.
— Ну тогда он сам тебе скажет. И тогда ты смиришься и дашь ему возможность переучиться. Но не думаю, что это именно то, что он хочет. Никогда не думал. Если бы Клуб был тем, что ему нужно, то он уже тысячу раз намекнул бы тебе на это. Подал бы знак. Все повернулось бы по-другому. Вы никогда не зашли бы так далеко.
— И ты в это веришь?
— Много думаю об этом. Думаю об истории, которую ты мне поведала. Вы прошли длинный путь и проделали его вдвоем — шаг за шагом. И в том, что касается Клуба, он, как мне кажется, получил все, что хотел.
— Господи… — прошептала я, еще сильнее вцепившись в его руку, — если бы все это было правдой…
— Но сама понимаешь, подтверждение некоторых вещей ты можешь получить только у Эллиота.
Я промолчала.
— Лиза, мы так и будем топтаться на месте, пока ты не вернешься и не поговоришь с Эллиотом, — произнес Мартин, выжидающе посмотрев на меня. — Действуй! И помни, он знает о тебе больше, чем любой другой мужчина! Ты сама мне об этом сказала.
— Да, этот я не могу отрицать, — сказала я, и собственный голос показался мне ужасно усталым я испуганным. — Но что, если… Что, если уже слишком поздно?
Нет, не надо об этом думать! Это было бы просто ужасно. Сколько упущенных возможностей, несказанные слова, последние минуты…
— Нет, ничего не поздно, — решительно заявил Мартин. — Эллиот — и я знаю, что ему понравились бы мои слова, — на редкость крутой молодой человек. Думаю, он тебя ждет. Может, уязвлен. Может, зол как черт. Но он определенно тебя ждет. Более того, ты ведь обещала вернуться. Так иди же и попроси прислать за тобой самолет!
— Дай мне хотя бы минуту.
— Она у тебя уже была!
— А если все это ужасная ошибка?
— Очень может быть. Так соверши же ее, но сделав шаг в сторону Эллиота! Обо всем остальном ты прекрасно знаешь. Здесь для тебя не должно быть неожиданностей.
— Не дави на меня! — огрызнулась я.
— А я и не давлю. Я просто делаю свое дело, делаю то, что умею лучше других: помогаю людям воплощать в жизнь свои фантазии. Ты вот, например, весь день рассказывала мне о своей фантазии. Вот я и хочу помочь тебе реализовать ее.
Тут я не выдержала я улыбнулась.
— Ведь ты именно поэтому меня вызвала? — продолжил он. — Так иди скорей и звони! И я с тобой. Я помогу тебе. По правде говоря, я вовсе не жажду провести отпуск на Карибах, в окружении увивающихся вокруг меня дюжин обнаженных мужчин, но ради тебя я готов на это пойти! — И с этими словами он наклонился и поцеловал меня в щеку. — Ну давай же, иди!

Я включила свет и присела рядом с телефоном, стоявшим возле кровати. Часы показывали шесть часов утра. Я подняла трубку и набрала номер.
Прошло три минуты сорок шесть секунд, прежде чем меня соединили с абонентом на другом конце провода. Потом я услышала голос Ричарда.
— Это Лиза, — сказала я. — Я готова вернуться домой. Ты можешь прислать сюда самолет или мне надо ехать в Майами?
— Самолет вылетает немедленно!
— Я хочу встретиться с членами правления, а также с мистером Кроссом. Я хочу привести в порядок дела и поговорить насчет отпуска. Вот так, если ты, конечно, не шутил, говоря, что не собираешься меня увольнять.
— Дай нам передохнуть. Мы сделаем все, что ты хочешь. Думаю, отпуск — неплохая идея. Если ты вернешься, мистер Кросс будет есть у тебя с руки.
— А как там Эллиот?
— Вот так-то лучше. Теперь ты опять прежняя Лиза.
— Так как там Эллиот? — снова спросила я.
— Вот те на! Все та же нетерпеливость, все тот же командный голос.
— Ричард, кончай валять дурака и ответь на мой вопрос. Как Эллиот? Я требую полного отчета.
— Ну ладно, ласковая ты моя, — вздохнул Ричард. — Эллиот в прекрасной форме, смею тебя заверить, хотя с переориентацией мы пока топчемся на месте. Если точнее, то сейчас он ушел на яхте на глубоководную рыбалку, а когда он не на рыбалке, то играет в теннис, да так, что с его противника семь потов сходит, а если он не играет в теннис, то нарезает круги в бассейне, причем так стремительно, что вода выходит из берегов. А если он не в бассейне, то на танцполе, танцуя одновременно с тремя рабами. Он больше не пьет виски «Чивас Регал». Он предпочитает «Джонни Уокер». Он дал нам список по крайней мере из двадцати видеофильмов, которые хочет посмотреть, и еще ему не нравятся наши бифштексы, а потому он требует, чтобы мы заказывали говядину на особом скотоводческом ранчо в Калифорнии. Он недоволен здешней библиотекой и требует, чтобы мы ее переделали. Люди не только трахаются, плавают или едят каждую минуту. Они еще читают хорошие книги. А еще он придумал потрясающий аттракцион для спортивной аркады. Называется «Охота в лабиринте». Скотт сейчас воплощает его в жизнь. Похоже, они со Скоттом стали приятелями.
— Ты хочешь сказать, что он трахает Скотта?
— Приятели не трахают друг друга. Приятели играют в покер, пьют пиво и разговаривают с набитым ртом. Я хочу сказать тебе совсем другое: мистер Слейтер прекрасно знает, что держит нас за яйца. А его приятель Скотт советует нам изменить статут мистера Слейтера: сделать его членом Клуба, но без уплаты членских взносов.
Я так оторопела, что не знала — плакать мне или смеяться. Я даже прикрыла микрофон телефона рукой.
— Ну, тогда он в полном порядке, — наконец выдавила я.
— В порядке? Я бы сказал, что это еще слабо сказано. Что касается слухов, которые ходят на острове…
— Да…
— Их вполне эффективно пресекли на корню, пустив другой слух, что якобы мистер Слейтер всегда был в штате и под прикрытием тестировал клубные системы.
— Блестяще!
— Да, он тоже так подумал, предлагая нам все это. И смею заметить, вполне правдоподобно. Он мог бы стать великолепным дополнением к нашей команде. Он просто мастер по части вкручивания мозгов. Кстати, у него для тебя сообщение. Он даже заставил меня поклясться, что обязательно тебе передам, как только ты проявишься.
— Ну так какого хрена ты до сих пор молчал? Что за сообщение? — вскинулась я.
— Он говорит, что ты поймешь, что это значит.
— Ну так давай! Не тяни!
— Он говорит, что все же следовало тогда кинуть таракана тебе на блузку.
Тут я сочла за благо промолчать.
— Ты понимаешь, о чем речь? Он, похоже, считает, что это очень и очень хорошо.
— Да, — ответила я. Значит, он все же любит меня. — Я хочу вернуться немедленно.

32. 
Лиза. Последний отчет правлению 

Самолет прибыл в Новый Орлеан в три утра, а в восемь утра уже приземлился на острове. И я тут же отправилась на работу.
В офисе меня уже ждали мистер Кросс, Ричард и Скотт, и, пропустив вместо завтрака по стаканчику «Кровавой Мэри», мы начали подчищать дела.

Да, мы возьмем на пробу пятнадцать рабов-пони из швейцарской конюшни. И мы будем использовать их только в упряжке, при этом обеспечивая им содержание — не забывая о наказании — с учетом их специфики и самоидентификации. Условия вполне приемлемы. Скотту и Диане — рассмотреть все возможности.
Да, мы снова будем вести дела с Ари Хесслером из Нью-Йорка. Удалось найти неопровержимые доказательства, что малолетка, которую я с позором выставила вон, младшая сестра рабыни, которую в свое время тренировал Ари и которую с чистой совестью прислал нам. В связи с этим рекомендовано проводить более тщательную проверку фотографий на борту яхты, переводящей рабов. Но ни в коем случае не снимать отпечатки пальцев! Рабам это не понравится, и кто их осудит!
Да мы построим новый плавательный бассейн с соленой водой и апартаменты с видом на побережье на юге острова.
Вежливое, но категорическое «нет» ка просьбу давать «официальные» интервью репортерам Си-би-эс. Судну Си-би-эс отказано в разрешении входить в наши воды.
Тем не менее все члены правления пришли к единодушному мнению, что невозможно до бесконечности отказываться от интервью. Лучшим ответом на давление со стороны независимых репортеров в их стремлении пробить брешь в системе безопасности Клуба будет хороша подготовленное заявление, возможно, полноценный буклет. Срочно начать подготовку такого заявления для публики. Провести консультации с Мартином Халифаксом или нанять его специально для этих целей.
Да, предоставлять рабам допуск, по их настоятельной просьбе, в спортивную аркаду. Но использовать только тех кто высказал такое желание. Обеспечить постоянный контроль. Все рабыни сперва должны использоваться для подачи напитков, для того чтобы они могли освоиться в специфической мужской атмосфере спортивной аркады, и лишь после этого использоваться в аттракционах.
Рекомендация: после допущения женщин в спортивную аркаду провести изучение царящей там атмосферы для выявления возможных ее изменений для мужского восприятия.
Да, создать новые игры для гонок на роликах, а также разработать и возвести примыкающий к аркаде лабиринт в виде джунглей для охоты на рабов.
Да, предоставить Лизе Келли бессрочный отпуск, причем со всеми причитающимися ей выплатами, хотя она на этом не настаивает. И, да, Лиза Келли постоянно — в течение двадцати четырех часов — будет поддерживать связь с Клубом по телефону, где бы она в данный момент ни находилась. (Личное указание мистера Кросса: не беспокоить Лизу Келли во время отпуска без особой необходимости.)
Да, обеспечить перелет Лизы Келли, одной или в сопровождении выбранного ею лица, в Венецию, как только будет согласован воздушный коридор. Забронировать для нее апартаменты с видом на лагуну в отеле «Ройял Даниэли Эксельсиор».
Да, до отъезда с острова я должна побеседовать с Дианой, прислуживавшей мне в течение четырех лет, и объяснить ей происходящее. Через час в моих личных апартаментах.
Да, сделать Эллиота Слейтера полноправным членом Клуба, поскольку все проведенные расследования свидетельствуют в его пользу. Освободить его от уплаты членских взносов за первый год. Освободить Эллиота Слейтера от обязанностей раба.
Рассмотреть возможность штатной должности для Эллиота Слейтера: с частичной занятостью, возможно, в качестве советника. Идея лабиринта в джунглях, схематично представленная правлению, была выдвинута именно Эллиотом Слейтером во время беседы со Скоттом.
Установить местонахождение Слейтера?
Неизвестно.
Неизвестно? 

33. 
Лиза. В болезни и здравии 

— Он свалил за час до твоего приезда.
— А вы сообщили ему, что я уже еду?
— Да, конечно, — кивнул Скотт, многозначительно посмотрев на Ричарда.
Мне хотелось убить их обоих.
— Черт бы все это побрал! Как вы могли не сказать мне об этом! А я‑то, дура, поверила, что он все еще здесь.
— Но послушай, Лиза! Что мы могли сделать? Преследовать его до Порт-о-Пренса? Ты, как приехала, сразу пошла на заседание. У меня не было ни малейшей возможности сообщить тебе. Он так спешил поскорее убраться с острова, что даже не стал дожидаться «сессны». Ему пришлось сесть на вертолет, который должен был доставить его на Гаити, а оттуда он собирался в Майами и затем на Западное побережье.
— Но почему он это сделал? Он оставил для меня сообщение?
— Лиза, мы здесь ничего плохого не делали, — произнес Скотт. — Богом клянусь! Сегодня утром я зашел к нему в комнату и сказал, что ты уехала из Нового Орлеана. Он, похоже, всю ночь пил. И был в отвратительном настроении. Он смотрел «Воин дороги». Он просто помешался на этом фильме. Когда я сообщил ему о тебе, он отвернулся от экрана и стал как ненормальный мерить ногами комнату. А потом сказал: «Мне нужно отсюда выбраться. Я хочу уехать отсюда». Я пытался его образумить, отговорить его Христа ради. Но он, похоже, слетел с катушек. Он тут же позвонил в редакцию «Тайм-Лайф». Те предложили ему командировку в Гонконг. Слейтер заявил, что будет там уже послезавтра, но сначала заедет домой за аппаратурой. Потом позвонил какому-то парню и попросил отогнать его машину в аэропорт Сан-Франциско и открыть его дом.
Я тут же судорожно нажала на кнопку интеркома:
— Немедленно пришлите Диану ко мне в комнату. И измените план полета на Сан-Франциско. И еще мне срочно надо личное дело Эллиота Слейтера. Мне необходим адрес его дома в Беркли.
— Адрес у меня есть, — подал голос Скотт. — Он оставил его мне. Как он сказал, на всякий случай, если кто-то захочет с ним связаться.
— Так какого хрена ты молчишь, твою мать! — взорвалась я, выхватив у него бумажку с адресом.
— Лиза, мне очень жаль…
— Да пошел ты! — воскликнула я, резко развернувшись в сторону двери. — И вообще, к черту тебя! К черту Клуб!
— Лиза…
— Ну что еще?
— Удачи тебе!

Через пятнадцать минут после того, как мы приземлились, лимузин, пробиваясь сквозь легкий вечерний туман, уже вез меня по прибрежной трассе на север, в Сан-Франциско, в сторону моста через залив. Но только увидев убожество Юниверсити-авеню, я вдруг поняла всю парадоксальность сложившейся ситуации: да, я снова вернулась домой. Эта гонка, начавшаяся в другой галактике, привела меня прямиком на Беркли-Хиллз, где я выросла. Да, хорошенькое начало, Эллиот! Все ради тебя.
Лимузин неуклюже петлял по уходящим круто вверх узким улочкам. Все было до боли знакомо. Один только вид заросших садов, домиков в окружении ветвистых дубов и кипарисов ранги мне душу. Нет, даже не дом, не это место: скорее, пейзаж, напоминающий о том периоде моей жизни, о котором я не могу вспоминать без содрогания, о периоде, ассоциирующемся с постоянной душевной болью.
Меня неожиданно охватил ужас. А что, если кто-нибудь выглянет из темного окна и, увидев меня, поймет, кто я на самом деле такая. На сей раз я приехала не на свадьбу, не на похороны, не на каникулы. Нет, я, совсем как сэр Ричард Бартон, проникла в запретный город Мекку. И если меня поймают, то непременно убьют. Я бросила взгляд на часы. Эллиот обошел меня на два часа. Может, его уже и нет там.
И тут, под влиянием минуты, я вдруг попросила водителя отвезти меня на свою родную улицу. Сама не зная зачем. Но я просто должна была на секунду остановиться у своего дома. Лимузин медленно полз вниз по холму, и, увидев, что в отцовской библиотеке горит свет, я велела водителю остановиться.
Господи, как здесь тихо, под темной акацией. Вокруг тишина, только звук поливальной установки, орошающей траву. Бело-голубое мерцание телевизора в спальне моего младшего брата наверху. Тень, промелькнувшая за прикрытыми шторами окнами библиотеки.
Постепенно паника в моей душе улеглась, сменившись легкой грустью, той ужасной грустью, что всегда охватывала меня при виде этого заросшего уголка, старых, облупившихся досок, тусклых фонарей, олицетворявших для меня родной дом.
Никто меня не увидел, никто никогда не узнает, что я здесь была. Все, что давеча говорил мне Мартин, снова и снова прокручивалось у меня в голове. Нет, Лиза, ты вовсе не плохой человек, а просто другой. И может быть, в один прекрасный день этот человек наберется мужества, которого всегда не хватало моему отцу, чтобы просто жить в согласии с самим собой и с тем, во что он верил, и сможет поговорить об этом, принять это, бросить вызов всему миру. И может быть, когда это произойдет, боль сама собой пройдет — непонятно почему.
А теперь пришло время прогнать все страхи и развеять печаль. Пришло время еще раз тихо сказать: «Прощай».

Дом оказался именно таким, каким я его себе представляла. Маленький каменный коттедж со сводчатой дверью и башенкой, совсем как в миниатюрном замке, прилепившийся к крутому утесу. Запущенный сад: пышная персидская сирень практически перегородила входную дверь, белые маргаритки проросли между каменными плитами подъездной дорожки. Внизу — иссиня-черные воды залива, силуэты городских небоскребов, выступающих из сиреневого тумана. Арки мостов, нависающих над темнотой, а вдали — смутные очертания гор.
Такие знакомые вещи. И все же такие чужие. Реальная «я» в реальном месте. И реальный он там, в доме, так как неподалеку на невероятно узкой дорожке был припаркован слегка смахивающий на корыто «порше», а в доме горел свет.
Я слегка нажала на дверную ручку — и дверь приоткрылась. Каменные полы, огромный тлеющий камин в углу, под низкими сводчатыми потолками тусклые лампы. И огромные окна из свинцового стекла, открывающие потрясающий вид на город, воду и ночное небо.
Чудное место. Прекрасное место. Запах горящего дерева. Стены, заставленные полками с книгами. И Эллиот, сидящий за столом в крошечной столовой с сигаретой в зубах и телефонной трубкой в руке. Я открыла дверь чуть пошире. Он что-то говорил насчет Катманду. Что он до конца недели, возможно, уедет из Гонконга и хотел бы провести три дня в Катманду.
— А потом, может быть, Токио. Я еще не знаю.
На нем была куртка хаки и белая водолазка. Он был ужасно загорелый, а в волосах — белые пряди, словно все это время, когда был вдали от меня, только и делал, что плавал и загорал. Я даже чувствовала исходящий от него запах солнца, и он явно был не на месте в этой сумрачной холодной комнате.
— Если вы поспешите с заданием, это будет просто замечательно, — говорил он в трубку. — Но если нет, я все равно поеду. Перезвоните мне. Вы знаете, где меня можно найти.
Одной рукой он заряжал фотоаппарат, а другой пытался удержать выскальзывающую трубку. Он уже успел промотать несколько засвеченных кадров, как вдруг увидел меня. Все произошло так неожиданно, что он не успел скрыть своего удивления. Дрожащей рукой я еще крепче вцепилась в дверную ручку.
— Ну, жду звонка. — С этими словами он повесил трубку и, повернувшись ко мне, тихо произнес: — Ты приехала.
Теперь я уже дрожала с ног до головы. Колени подкашивались. И на душе вдруг стало нестерпимо холодно.
— Можно войти? — спросила я.
— Конечно, — ответил он. Все еще удивленный, но не злой и отнюдь не крутой.
Все правильно. Я ведь проехала за ним две тысячи миль. С чего бы ему злиться?! Он просто стоял с болтающимся на шее фотоаппаратом, стоял и смотрел на меня.
— Здесь все довольно затхло, — сказал он. — Дом ведь пару недель стоял закрытым. И отопление не работает. Типа…
А потом…
А потом:
— Почему не поговорила со мной, когда звонила? Почему предпочла говорить с Ричардом? А потом, представляешь, ко мне приходит Скотт, и я вдруг узнаю, что ты звонила накануне ночью и уже едешь сюда. — От злости он даже покраснел до корней волос. — Я вдруг почувствовал себя чертовым евнухом, который ждет сам не зная чего. — Постепенно его лицо стало принимать нормальный оттенок. — А кроме всего прочего, я покончил с Клубом, — заявил он.
Я сочла за благо промолчать и не стала возражать.
— Ты что, так и будешь стоять? — спросил он.
— Да, думаю, так будет лучше, — ответила я.
— Ну так хотя бы войди в дом.
Я осторожно, бочком, вошла в комнату. Справа широкие ступени железной лестницы, ведущей в комнату в башне. Запах благовоний, смешанный с запахом горящих дров. Запах книг. За окнами, казалось, еще явственнее замерцали огни большого города.
— Мне надо тебе кое-что сказать, — произнесла я.
Он достал из кармана очередную сигарету и с трудом прикурил, так как не мог справиться с зажигалкой. Ну что же, уже хорошо. Потом ожег меня сердитым взглядом. На фоне темного загара его глаза казались просто невероятно голубыми. Похоже, это самый красивый мужчина, которого я когда-либо встречала в своей жизни. Даже несмотря на сердито сжатый рот. Я глубоко вздохнула, не в силах продолжать.
— Ну давай говори, — произнес он, на сей раз уже не стараясь избежать моего взгляда.
— Я… ах… приехала сюда… — начала я, набрав в грудь побольше воздуха. — Я приехала, чтобы сказать, что я… — промямлила я и замолчала.
— Ну, я тебя внимательно слушаю.
— …что я люблю тебя.
Все с тем же холодным выражением лица он поднес сигарету ко рту.
— Я люблю тебя, — повторила я. — И я… ах… я любила тебя, когда ты говорил, что любишь меня. Я просто не могла произнести это вслух. Мне было страшно.
В ответ — только тишина.
Я влюбилась в тебя и совсем потеряла голову. Убежала с тобой, наплевав на все, так как просто не знала, как справиться с ситуацией, не знала, что делать.
Тишина.
Потом выражение его лица слегка изменилось. Смягчилось, или мне только показалось. Он стоял, слегка наклонив голову набок и, похоже, потихоньку оттаивал. Неожиданно мои глаза заслезились, словно комната вдруг наполнилась дымом. Господи, да какая, в сущности, разница, злится он иа меня или нет?!
Мне было уже на все наплевать. Я просто должна была высказать ему все. И совершенно неважно, что он будет говорить. Я поняла, что все сделала правильно. Что приехала сюда, что вот так стою здесь, в его доме, и выплескиваю наболевшее. И вот в этой мертвой зоне, преодолев душевную боль, я вдруг почувствовала бесконечное облегчение, даже душевный подъем. Я заставила себя отвести от него взгляд и стала смотреть куда-то мимо, сосредоточившись на сиянии городских огней, на мерцающем силуэте Золотых ворот.
— Я люблю тебя, — продолжила я, — люблю так сильно, что выставила себя круглой дурой, заявившись к тебе домой. Я больше не хочу с тобой расставаться. Никогда-никогда. Даже поехала бы за тобой в Гонконг или Катманду, чтобы только сказать тебе это снова и снова.
Тишина.
Огоньки на плавных изгибах моста будто ожили, засверкав еще ярче, ожили и окна в высоченных, как лестница в небо, небоскребах.
— Я… ах… очень перед тобой виновата, — сказала я, — за то, что сделала, за то, что испоганила в твоих глазах Клуб.
— К черту Клуб! — отозвался он.
Я украдкой бросила на него взгляд, чтобы успеть отвести глаза, если замечу, что он действительно зол на меня. Но в неярком свете от горящего камина что-либо увидеть было невозможно. За исключением одного: передо мной стоял мой Эллиот и сейчас мы уже были чуть ближе друг к другу, чем минуту назад. Глаза у меня почему-то отчаянно заслезились, и мне пришлось — уже в который раз — рыться в сумочке в поисках чертовою носового платка.
— Я просто хочу сказать, что кто-то другой, наверное, лучше справился бы с ситуацией, всхлипнула я. Кто-то другой, наверное, точно знал бы, что говорить и что делать. Все, что я знаю, так это то, что не могу оставаться в Клубе и одновременно любить тебя. Просто не способна любить тебя и оставаться тем, кем я была там. Знаю, я должна была все сказать тебе еще тогда, в Новом Орлеане, но я страшно боялась, что тебе захочется обратно в Клуб. Потому что поняла, что все эти ролевые игры уже не для меня. Я думала, что разо… Думала, что разочаровываю тебя. Только все порчу. Подвожу тебя.
Тишина.
— Ну, по правде говоря, я и сейчас-то не могу этого сделать. Даже сейчас. У меня в голове что-то заклинило — и я просто не могу. Просто не могу проделывать это с тобой. Да и с кем-нибудь, наверное, тоже. Слишком уж все это искусственно. Словно западня. — Тут я на секунду закрыла глаза, а когда открыла их снова, то увидела, что он не сводит с меня немигающего взгляда. — И все же ты никогда не был для меня пожарным выходом. Нет, просто был ты — ты, который все разрушил, — был ты и была я.
Он упорно продолжал на меня смотреть, и лицо его вдруг ожило, став таким, как прежде, — чутким и мягким.
— И если ты не примешь меня такой, не захочешь, чтобы все было как в те последние несколько дней, я пойму. Я хочу сказать: ты ведь не за тем ехал в Клуб? Я пойму, если ты по-всякому меня обзовешь. Я это заслужила. Но что случилось, то случилось. И я люблю тебя. Я влюблена в тебя, и еще ни разу в жизни никому не говорила таких слов. — Тут я замолчала, так как срочно надо было высморкаться и вытереть глаза.
Я стояла, уставившись в пол и радуясь про себя, что сумела это сделать. Как бы то ни было, я сделала это! Худшее позади. И от одного осознания этого мне сразу стаю так легко и спокойно. А теперь — будь что будет! Отступать уже поздно. И пусть Эллиот злится себе на здоровье!
Тишина.
— Ну, в любом случае, я сказала все, что хотела. Что я люблю тебя и сожалею, что причинила тебе боль, — заявила я и, разрыдавшись, добавила: — Это что-то. Слезы каждые четыре часа. Это уже становится моей второй натурой, точно новый вид садомазо: бросает то в жар, то в холод.
Комната вдруг расплылась у меня перед глазами, будто внезапно выключили свет. А потом снова включили. Он подошел ко мне совсем близко и встал прямо передо мной в отсветах пылающего огня в камине. От него так приятно пахло одеколоном, а еще соленой морской водой.
Я почувствовала, что рассыпаюсь на мелкие кусочки. Именно так, как и говорила Мартину. Мне хотелось дотронуться до него, прижаться к его груди. Но мы оба продолжали стоять как вкопанные. И я просто не осмеливалась первой протянуть руку.
— Знаешь, я… ах… я забронировала места в самолете до Венеции, — произнесла я. — Я тут подумала, а вдруг у нас снова получится и мы сможем все наладить. На сей раз мы ведь реально можем вот так просто взять и сорваться. Можем просто побродить по Венеции и все обсудить. Если, конечно, удастся помириться, если ты… Я имею в виду, если, конечно, я не все до конца изгадила…
Тишина.
— Помнишь, ты как-то говорил, что лучше Венеции нет города для прогулок, не считая, конечно, Нового Орлеана.
Тишина.
— Это твои слова, — вдруг отозвался он.
— Мои? Ну, знаешь, вся эта еда в Венеции, ну, я хочу сказать, макароны и все такое… Может, все же стоит попробовать? — спросила я, посмотрев ему прямо в глаза. — Я хочу сказать, что все бы отдала, лишь бы… Лишь бы вернуть тебя!
— Все-все? — переспросил он.
— Ага, все, за исключением одного… Не хочу больше быть Перфекционисткой. Даже и не проси!
— А как насчет того, чтобы выйти за меня замуж? Стать моей женой?
— Выйти за тебя замуж!
— Да, именно это я и сказал.
Я прямо-таки остолбенела и даже не сразу нашлась что ответить. Похоже, он не шутил, а еще был таким красивым, что у меня перехватило дыхание.
— Выйти за тебя замуж! — повторила я, не веря своим ушам.
— Да-да. Именно так, Лиза. Замужество, — слегка улыбнулся он. — Как насчет того, чтобы спуститься с холма и представить меня твоему отцу? А потом поехать в Соному, чтобы познакомиться с моим? И устроить скромную свадьбу в стране виноградников, прислать твою семью, мою семью и…
— Эй, не так быстро!
— А я‑то думал, что ты любили, меня. Что хочешь остаться со мной навсегда… что сделаешь все, чтобы вернуть меня. Ну, я люблю тебя, и ты это знаешь. Тебе, должно быть, уже надоело в сотый раз слушать об этом. И я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Лиза. Вот что значит для меня слово «навсегда». Вот что значит любить. — Голос его окреп, зазвучал более решительно. — Все, больше никаких перепихов на заднем сиденье, как раньше. Нет, все будет совершенно официально, с кольцами, клятвами и всем остальным.
— Не кричи на меня, Эллиот, — слегка попятившись, сказала я.
Мне словно дали под дых. Спуститься с холма и познакомиться с отцом! Пожениться. Ради всего святого!
— Я не кричу, — отозвался Эллиот, в ярости раздавив в пепельнице окурок. Он вел себя так, словно готовился к кулачному бою. — То есть я хочу сказать, что мне приходится кричать, раз уж ты такая тупая. Потому что так плохо себя знаешь. Потому что не можешь понять, какая ты на самом деле. А я, по своей глупости, не объяснил тебе еще в Новом Орлеане, что больше не желаю, чтобы мы возвращались в Клуб со всеми его забавами и игрищами. Я позволил уговорить себя этим двоим ловчилам, специалистам в области секса, оставить тебя там, что с моей стороны было довольно гнусно. А я не люблю краснеть за себя. Я хочу жениться на тебе. Вот так-то.
— Послушай, Эллиот, я так тебя люблю, что у меня душа разрывается на части, — ответила я. — Я сейчас бросаю все, что с таким трудом создавала начиная с восемнадцати лет. Свою жизнь, свою карьеру, какой бы странной она ни была. Все ради тебя! Но брак?! Старомодный брак? Обряды, и кольца, и клятвы…
— Да нет же. Все не так. Не старомодный брак. Наш брак, — заявил он, доставая очередную сигарету. — И вообще, кто тебя заставляет отказываться от карьеры ради меня?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что я хочу жениться на тебе. На тебе такой, какая ты есть! А это и есть Лиза — мозговой центр Клуба, а еще стоящая передо мной женщина и женщина, с которой я был в Новом Орлеане. Ты единственная, черт побери, кто стыдится того, что делает. И так было с самого начала! Я никогда не просил тебя бросить все. И сейчас не прошу.
— Ты что, выйти замуж и работать в Клубе! Что ты говоришь?! Бред какой-то!
— Да нет же. Я вполне серьезно. Лиза, так устроена жизнь. Нам обоим глубоко наплевать на Клуб. Мы получили то, что хотели. И сейчас совесть у нас абсолютно чиста. Но наступит такой день, а он непременно наступит, когда ты начнешь подумывать о том, чтобы вернуться…
— Нет.
— Да, — возразил он. — Невозможно создать нечто грандиозное, нечто успешное во всех отношениях, не испытывая чувства гордости, сопричастности к своему творению…
— Тогда как насчет тебя? — спросила я. — А вдруг тоже придет время — и ты снова захочешь прежних забав и игрищ? Ты скучаешь по ним?
— Нет, — спокойно проронил он. — Хотя если уж быть до конца откровенным, то трудно сказать, что будет через некоторое время. Но сейчас мне кажется абсолютно неприемлемым вернуться к прошлому. Я хочу тебя. И чтобы ни случилось, я хочу, чтобы мы заключили договор, если тебе будет угодно, согласно которому мы будем представлять наш собственный маленький клуб, состоящий из нас двоих. Я говорю о том, что вдвоем легче идти по жизни. Я говорю о верности. Я говорю еще и о честности.
— Эллиот, давай просто останемся здесь. Давай просто уедем…
— Нет, Лиза. Так не пойдет.
Я стояла, задумчиво смотря на огонь и наблюдая за ним уголком глаза.
— Мы с тобой слишком долго плутали, шли по неверной дорожке. Ты и я. И у нас не было бы ни единого шанса. Ты проснулась бы одним прекрасным утром, подумала бы о Клубе и впала бы в ступор. И я тоже периодически гадал бы, где ты, со мной или нет. Так не пойдет. Это тупиковый вариант. Но брак все меняет. У нас тогда будут свои ритуалы и свой договор, и мы ради этого все отдадим. И только такое развитие событий имеет шанс на успех. Имеет будущее.
Я повернулась к нему лицом. Но я уже не обращала внимания на его удивительную физическую красоту — эти голубые глаза, мягкую линию рта. И теперь уже не боялась, что он притянет меня к себе или поцелует и тем самым собьет меня с мысли. Нет, я видела перед собой человека, которого хорошо знала и ближе которого у меня не было на всем белом свете. Несмотря на некоторое напряжение, все еще сохраняющееся между нами, мне было удивительно легко и спокойно.
— И ты веришь, что это сработает? — спросила я. Конечно верю, — ответил он. — Если уж ты сумела создать такое место, как Клуб, то сумеешь сделать и что угодно.
— Ну, ты слегка преувеличиваешь!
— Вовсе нет. Просто отдаю тебе должное, — сказал он, посмотрев на меня влюбленными глазами. — Позволь мне любить тебя. Ты уже столько раз рисковала, что рискни еще разок и доверься мне!
Он подошел еще ближе, протянув ко мне руки, но я опять сделала шаг назад.
— Ну ладно, — сердито сказал он, заложив руки за спину и слегка отступив в сторону. — У тебя еще есть время подумать. Оставайся здесь и думай. В холодильнике достаточно стейков. И дров для камина хватает. Весь дом в твоем полном распоряжении. Я еду в Гонконг. Позвони, если решишься выйти за меня замуж. Просто скажи: «Да. Я согласна. Мы согласны». И я сразу вернусь.
Он сердито прошествовал к столу, раздавил уже вторую сигарету, словно хотел ее изничтожить, и взялся за телефон. Лицо его снова стало багровым.
— Подожди минутку, — попросила я.
— Ну уж нет. Мне надо в Гонконг. Я больше не намерен ждать леди-босса, которая любит, чтобы все шло по ее сценарию. Все делает так, как она хочет.
Он уже набирал нужный номер.
— Это нечестно, — сказала я.
— Да какая уж тут, на хрен, честность!
— Хочешь отправиться в Гонконг? — поинтересовалась я. — На чудесном частном самолете?
Он перестал нажимать на кнопки и бросил на меня вопросительный взгляд.
— Чудная поездка в Катманду. А потом, может, в Токио?
Он посмотрел на меня, уже не скрывая своего удивления.
— Мы украдем самолет, — сказала я. — Поедем в Венецию и… Эй! Я знаю, что мы сделаем. Поедем на кинофестиваль в Канн!
— Вряд ли мы сможем попасть в «Карлтон». Все уже давно забронировано. Поехали в Гонконг!
— К черту «Карлтон»! У клуба там свой дебаркадер. Полетели сначала туда, а потом украдем самолет и махнем в Гонконг. Они там, в Клубе, просто с ума сойдут!
— И поженимся в Канне. Может быть, в какой-нибудь маленькой французской деревушке.
— Господи Иисусе! В церкви!
— Ну давай же, Лиза! — воскликнул он, так щелкнув телефонной трубкой, что телефон чуть было не разлетелся.
— Мартин был прав насчет тебя, — сказала я. — Ты романтик. Ты чокнутый.
— Ты все неправильно понимаешь, — возразил он. — Я просто люблю рискованные вещи. Люблю чувствовать привкус опасности. Понимаешь, о чем я?
Он даже на секунду нацепил на себя суровый вид: брови нахмурены, рот плотно сжат. Но надолго его не хватило, и он снова заулыбался своей неотразимой улыбкой.
— Точно прыгать с обрыва, — произнесла я.
— Типа того…
Точно взмывать к облакам на гидроплане?
— Типа того…
Точно ошиваться в Сальвадоре или в Бейруте в разгар военных действий?
— Ну, отчасти, может быть…
Точно завербоваться на два года в качестве раба в Клуб?
— Ага, — тихонько рассмеялся он себе под нос, словно оценить эту шутку мог лишь он один. А потом он вдруг обнял меня — и отступать было уже поздно, да и некуда.
— Не делай этого, — сказала я. — Я думаю.
Но эти неповторимые поцелуи, запах Эллиота, вкус его губ, его кожи…
— Теперь ты будешь знать, что оно того стоит, — заметил он.
— Прекрати, — мягко остановила его я, так как эти поцелуи просто парализовали меня и я даже на секунду ослепла. — Интересно, какого черта я продолжаю сопротивляться?!
— Хмм… вот и я о том же, — отозвался он. — Господи, как же я по тебе соскучился! Ты, наверное, нарочно нацепила на себя это треклятое белое платье? Нарочно, чтобы свести меня с ума. А еще эту чертову белую шляпку в придачу!
И вот так, продолжая осыпать меня поцелуями, он начал потихоньку расстегивать пуговицы на платье.
— Да прекрати же ты наконец! Подожди, пока мы не сядем в самолет.
— Какой еще самолет? — спросил он, стаскивая с меня трусики и расстегивая молнию на платье.
— Перестань, черт побери! Ты порвешь мне платье. Ну ладно. Я сама расстегну. Хотя нет. Дождись, когда мы сядем в самолет.
— Что сделаем? — спросил он, одновременно стягивая с меня шляпку и распуская волосы.
— Да поженимся, черт возьми! — заорала я. — Вот что!
Я даже было собралась его шлепнуть, но он увернулся.
— Так ты согласна? Ты выйдешь за меня?
— Господи боже мой, именно это я и пытаюсь тебе втолковать, а ты вместо того, чтобы послушать, рвешь на клочки мою одежду.
— О господи, Лиза, ты серьезно? Ты сделаешь это? Вот дерьмо, я до смерти испуган!
— Да пошел ты к черту, Эллиот! — возмутилась я и замахнулась на него сумочкой, но он тут же, радостно смеясь, поднял руки вверх.
— Ну ладно тебе! Пойдем отсюда, Христа ради, — произнес он, ловко увернувшись от очередного удара сумочкой, а потом обнял меня за талию. — Давай выбираться поскорее! Поехали в Канн, моя куколка. В Гонконг, в Венецию — все равно куда! — И с этими словами он потащил меня к двери.
— Ты сломаешь мне лодыжку, — запротестовала я.
Пока я пыталась застегнуть молнию, они с водителем закинули его вещи в багажник. А потом он кинулся назад, чтобы закрыть дом.
На Беркли уже опустилась ночь, и светились только огни Сан-Франциско, где то далеко внизу, за деревьями сада.
Сердце мое колотилось как сумасшедшее, совсем как тогда, когда я ехала но мосту с Барри, безликим парнем, которого я даже не знала. Или тогда, когда я пошла с Жаном Полем, или тогда, когда он вез меня к хозяину в поместье в Хиллсборо, или когда я переступила порог Дома Мартина. Но сейчас к обычному возбуждению примешивалось какое-то новое чувство, восхитительное и всеобъемлющее, и чувство это называлось «любовь».
Эллиот был всего в двух шагах от меня. Водитель уже завел машину. А я задрала голову вверх и, придерживая шляпку, любовалась на звезды, как делала это уже тысячу раз, когда еще маленькой девочкой выбиралась на холм.
— Поехали, миссис Слейтер, — сказал он.
Он сгреб меня в охапку, совсем как тогда, в Новом Орлеане, и посадил в машину. И пока лимузин неуклюже выруливал с узкой подъездной дорожки, я все крепче прижималась к его теплому плечу.
— Скажи еще раз, что любишь меня, — попросил он.
— Я люблю тебя, — ответила я.